Мария Марцева – Криминальные истории. Магазин у дороги (страница 12)
Он остановился у двери, и лицо его посуровело.
— Мне нужно, чтобы он сказал, где именно вытолкнул Власова. На каком километре, у какого ориентира. Потому что человек до сих пор не найден. Поисковые группы прочёсывают сотни километров вслепую. А Корнев знает точное место. Он один знает. И если Власов ещё жив — а я всё ещё надеюсь, — то его жизнь сейчас зависит от того, как быстро я вытяну из этого мерзавца правду.
Лапин, ожидавший в коридоре, шагнул навстречу.
— Кирилл Дмитриевич, есть новость! С насыпи. Поисковики на сорок седьмом километре, у моста через речку, нашли след — клок ткани на кустах под откосом и примятую траву, будто что-то тяжёлое скатывалось. Собака след взяла, ведёт вдоль речки. Туда стянули все группы. Если там кто-то есть — найдут в ближайшие часы.
Завьялов сжал папку. Сорок седьмой километр. Мост через речку. Место, где поезд, по графику, как раз сбавлял ход на подъёме перед мостом, — он помнил это из расписания. Всё сходилось.
— Едем, — коротко бросил следователь. — Сначала — на сорок седьмой. А потом — к Корневу. И, видит бог, я заставлю его рассказать всё. От первого слова до последнего удара веслом… то есть до последнего толчка в окно. — Он на миг запнулся, поправился и шагнул в коридор. — Привычка. Всё дела путаются. Но это, Игорь, я доведу до конца. Как и все остальные.
За окном уже смеркалось, а дождь всё лил и лил над Заозёрском, над стальной колеёй, над сорок седьмым километром, где под мокрым откосом, среди примятой осенней травы, поисковики шли по следу, ведущему к человеку, которого минувшей ночью выбросили из поезда за чемодан чужих денег. Развязка была совсем близко. И следователь Кирилл Завьялов знал: завтра он сложит все куски этой ночной трагедии воедино — и предъявит их тому, кто сидел сейчас в холодной камере, всё ещё веря, что молчание его спасёт.
Глава 5. Ночное нападение
Сорок седьмой километр встретил Завьялова низким серым небом и запахом мокрой земли. Поезд здесь и вправду замедлял ход — длинный подъём, потом поворот, а за ним старый железнодорожный мост через узкую, но быструю осеннюю речку. Именно тут поисковая группа с собакой и взяла след. Завьялов, спустившись по скользкому откосу к самой воде, увидел их издалека — кинолога, медиков с носилками, людей в оранжевых жилетах, столпившихся у зарослей ивняка под мостом.
— Кирилл Дмитриевич! — окликнул его старший поисковой группы, махнув рукой. — Сюда! Нашли! Живой!
Сердце следователя ёкнуло. Он почти бегом, оскальзываясь, преодолел последние метры. Там, в густой траве, у самой кромки воды, лежал человек. Грязный, мокрый, с запёкшейся кровью на лице, в разорванной одежде. Но — дышащий. Медики уже хлопотали над ним, накрывали термоодеялом, ставили капельницу.
— Власов, — выдохнул Завьялов, опускаясь на колено рядом. — Артём Сергеевич. Вы меня слышите?
Веки раненого дрогнули. Губы, потрескавшиеся, синие от холода, шевельнулись.
— Он… — едва слышно прохрипел Власов. — Сосед… деньги… в окно меня…
— Тихо, тихо, не говорите, берегите силы, — мягко произнёс следователь, накрывая ладонью ледяную руку пострадавшего. — Мы всё знаем. Вы спасены. Теперь главное — выжить.
Врач, измеряя давление, бросил Завьялову через плечо:
— Чудо, что живой. Переохлаждение, перелом руки, рёбра, сотрясение, рваные раны. Но молодой организм, крепкий. Зацепился, видать, за кусты на склоне, скатился, не до самых рельсов долетел. Сознание то приходило, то уходило. Ещё бы ночь под дождём — и всё. Везём в реанимацию, немедленно.
Власова бережно уложили на носилки и понесли вверх по откосу, к карете скорой. Завьялов проводил их взглядом, потом выпрямился, оглядел место. Вот здесь, на этом самом склоне, под мостом, на сорок седьмом километре, и закончился ночной полёт человека, выброшенного из окна поезда. Удача, цепкие ветви ивняка да крепость собственного тела — вот что спасло Власова от верной гибели. Теперь он был главным, живым свидетелем. И теперь песенка Корнева была спета окончательно.
В Заозёрск Завьялов возвращался уже затемно — собранный, жёсткий, готовый к последнему разговору. Корнев ждал в комнате для допросов: ссутулившийся, с серым лицом, но всё ещё цепляющийся за свою линию. Рядом сидел адвокат — молодой, нервный.
— Мой подзащитный ничего не признаёт, — заявил тот с порога. — Он спал. Его сосед сам куда-то делся. Все ваши улики — косвенные.
Завьялов, не спеша сел напротив, разложил папку, включил запись. Посмотрел Корневу прямо в глаза — долго, молча. Тот отвёл взгляд.
— Дмитрий Павлович, — начал следователь ровным голосом. — Я не буду вас уговаривать. Я просто разложу перед вами то, что у меня есть. А вы слушайте. Первое. Вы ехали по чужим документам — на имя Терёхина Олега Николаевича. Паспорт краденый, мы уже установили потерпевшего. Это само по себе статья. Зачем честному человеку чужой паспорт в поездке? Незачем. А вот тому, кто заранее задумал преступление и не хотел светиться в ведомости, — очень даже нужно.
Корнев молчал, глядя в стол.
— Второе. — Завьялов выложил на стол снимок оконной рамы. — Ваши отпечатки. По всей раме. Особенно густо — по нижнему краю, который кто-то с силой опускал до упора и через который что-то тяжёлое протаскивали наружу. Не «что-то». Кого-то. Человека.
Он выложил второй снимок.
— Третье. Волокна с вашей ветровки — той самой, в которой вы выходили из поезда, пряча лицо, — найдены на этой раме. Зацепились, когда вы перекидывали тело через окно.
Третий снимок.
— Четвёртое. Кровь. На манжете вашей куртки, на рукаве, в купе на полу и снаружи на раме — всё это кровь Власова. Одной группы, экспертиза подтвердила, ДНК добьёт окончательно. Как кровь человека, который, по-вашему, «сам куда-то делся», оказалась на вашем рукаве?
Корнев сглотнул, дёрнул кадыком, но смолчал.
— Пятое. — Завьялов положил рядом фотографию вскрытой серой сумки, денег, расписки. — В вашей сумке — несколько миллионов наличными. Перетянуты банковскими лентами, чьи номера совпадают с лентами из опустошённого портфеля Власова и с банковской выпиской о снятии им этих денег. И там же — долговая расписка Власова. Чужие деньги, чужой документ. В вашей сумке. С которой вы не расставались и бежали на электричке прочь из города.
Адвокат заёрзал. Корнев побледнел ещё сильнее.
— И шестое, — медленно произнёс Завьялов, чуть подавшись вперёд. — Самое для вас неприятное, Дмитрий Павлович. Вы ведь рассчитывали, что тела не найдут. Нет тела — нет дела, так вы думали. Привычная логика. — Он сделал паузу. — Так вот. Власов жив.
Корнев вздрогнул всем телом, вскинул голову. В глазах его впервые мелькнул неподдельный, животный страх.
— Жив, — повторил следователь, чеканя слово. — Мы нашли его сегодня. На сорок седьмом километре, под мостом. Зацепился за кусты, скатился по откосу, выжил. Сейчас в больнице, в сознании. И он уже дал первые показания. Сказал ровно три слова, прежде чем его увезли: «Сосед. Деньги. В окно». Понимаете, что это значит? Он вас опознает. Он расскажет всё — как вы напали, как били, как выбрасывали. Ваше слово против слова живого потерпевшего, подкреплённого горой улик. У вас нет шансов, Дмитрий Павлович. Совсем.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Корнев смотрел в одну точку, и было видно, как рушится у него внутри последняя надежда на спасительное молчание. Плечи его обмякли. Адвокат что-то зашептал ему на ухо, но Корнев отмахнулся.
— Всё одно, — глухо проговорил он наконец. — Раз живой… раз говорить будет… — Он криво усмехнулся, и в усмешке этой было больше усталости, чем злобы. — Чёрт. Я ведь думал — насмерть. Думал, на таком ходу — гарантия.
— Рассказывайте, — спокойно сказал Завьялов. — С самого начала.
Корнев помолчал, потёр лицо ладонями в наручниках и заговорил — глухо, отрывисто, словно сбрасывая с плеч ношу, которую больше не мог нести.
— Я его не выслеживал. Случайно вышло. Сел в поезд — паспорт-то чужой, верно, по делам своим темным мотался, светиться не хотел. А он, сосед, сразу видный — пальто, портфель, не выпускает. Я по таким вещам глаз имею. Вечером чай пили, он по телефону говорить стал. Я будто дремал, а сам слушал. «Везу всё, до копейки, рассчитаюсь». Понял — деньги при нём. Большие. В портфеле. — Он сглотнул. — Студенты ночью сошли, в Кедровой. Остались вдвоём. Я выпить предлагал — он ни в какую. Ну, думаю, ладно. Дождался, когда задремлет. Полез за портфелем тихо. А он проснулся. Вцепился. Кричать начал. Я ему — по лицу, чтоб замолчал. Завязалась драка. Тесно, не развернуться. Я его сильнее оказался. Свалил, оглушил. Портфель забрал. А он, гад, в себя приходить стал, шевелится, стонет. Я и подумал — увидит лицо, опознает, на конечной шум поднимет. Поезд как раз ход сбавил, на подъём шёл. Окно я открыл. Перевалил его через раму и… столкнул. В темноту. Думал — конец ему. Ан нет.
Он замолчал. Завьялов кивнул, не отводя взгляда.
— Где именно столкнули? Какой ориентир?
— Перед мостом, — сказал Корнев. — Через речку мост. Перед ним подъём долгий, поезд еле полз. Там и столкнул. Перед самым мостом.
— Сорок седьмой километр, — тихо произнёс следователь. — Всё сходится. Именно там мы его и нашли.
Он выключил запись, собрал бумаги. Признание было полным, добровольным, в присутствии адвоката, подкреплённым всей цепью улик. Дело замкнулось окончательно — отпечатки, волокна, кровь, деньги, расписка, показания попутчиков, признание преступника и, главное, выживший потерпевший, готовый свидетельствовать.