Мария Марцева – Карьер (страница 4)

К завтраку собрались все. Мать хлопотала у печи. За столом сидел Виктор — хмурый, с кружкой в здоровой руке. Рядом была женщина, которую Игорь раньше не видел: усталая, но всё ещё красивая, с тёмными, добрыми и в то же время настороженными глазами. Оксана.

— Доброе утро, — сказал Игорь.

— Проснулся, — Оксана поднялась и вытерла руки о фартук. — Я тебя ещё вчера хотела рассмотреть, да ты уже спал. Здравствуй, Игорь. Я Оксана, жена Виктора.

— Знаю. Виктор когда-то писал. — Игорь пожал ей руку. — Рад познакомиться.

— Садись, садись, — засуетилась мать. — Сейчас чай налью.

Все сели за стол. На нём стояли хлеб, варёная картошка, банка солений и большой эмалированный чайник со сколотой эмалью. С виду — самое обычное семейное утро. Но в доме чувствовалось напряжение, будто перед грозой.

Игорь намазал хлеб маслом, откусил и спокойно сказал:

— Я вчера по городу прошёлся. Честно говоря, не узнал его. Магазин заколочен. Парикмахерская закрыта. У нового магазина какие-то парни стоят, курят, на всех смотрят. Над заводом тишина. Гудка нет. Я думал, к смене завоет, как раньше, а там пусто.

За столом сразу стало тихо. Виктор перестал жевать и уставился в кружку. Мать опустила глаза и стала разглаживать на коленях край фартука. Оксана крепче сжала кружку, так что побелели пальцы.

Будто он задел что-то больное.

— Что замолчали? — Игорь посмотрел на всех по очереди. — Я ведь не чужой.

— Да что тут рассказывать, — пробормотал Виктор. — Живём как живём. Время такое.

Игорь сразу заметил, как они говорят. Обрывками, намёками, вполголоса. «Время такое», «сам понимаешь», «известно кто». Никто ничего не называл прямо. Будто за одно лишнее слово можно поплатиться. Так люди начинают говорить там, где давно живут в страхе.

Мать взяла чайник и стала разливать чай. Игорь снова заметил, как дрожат у неё руки. Носик чайника подрагивал, кипяток лился мимо, горячие капли падали на клеёнку и расплывались тёмными пятнами.

— Дай, мам. — Он мягко забрал у неё чайник и сам налил чай — себе, Виктору, Оксане. Потом поставил полную кружку перед матерью и накрыл её холодную дрожащую руку своей. Она замерла и не убрала ладонь.

Эта простая сцена сказала ему больше, чем любые слова. Про страх. Про усталость. Про привычку молчать и терпеть.

— Оксана, ты ведь в больнице работаешь? — спросил Игорь, повернувшись к невестке.

— Фельдшером, — кивнула она. — Уже двадцать лет.

— Тяжело сейчас?

Оксана помолчала, посмотрела на мужа, потом снова на Игоря.

— Тяжело. Лекарств почти нет. Оборудование разваливается, а чинить некому и не на что. — Говорила она скупо, осторожно, будто взвешивала каждое слово. — А работы хватает. Везут всякое.

— Что значит всякое?

— Побитых привозят. — Она опустила глаза. — Всё чаще молодых. То подерутся, то… Бывает, совсем тяжёлых везут. Парни травятся всякой дрянью. Раньше такого не было, а теперь чуть не каждую неделю кто-нибудь.

— Чем травятся?

— Сам понимаешь, чем, — тихо вставил Виктор и снова замолчал.

Игорь заметил, как Виктор и Оксана переглянулись — быстро, тревожно. Будто без слов решали, что можно сказать, а что нет. Между ними был общий страх и какая-то общая тайна. Игорь понял, что брат старается защитить не только мать, но и жену, и весь дом — даже от его собственных вопросов.

У Игоря так и вертелся на языке главный вопрос: «Кто вас тут всех держит в страхе?» Он чувствовал, что за столом этого вопроса ждут и одновременно боятся. Что каждый здесь скорее промолчит, чем скажет лишнее. То, о чём раньше говорили прямо, теперь стало запретным.

Он уже открыл рот, чтобы всё-таки спросить, но в этот момент с улицы донёсся ровный гул мотора.

По улице медленно ехала дорогая чёрная машина с тонированными стёклами. Она поравнялась с домом, притормозила, несколько секунд постояла у калитки, будто присматриваясь, и только потом поехала дальше.

За столом всё замерло.

Виктор побледнел, у него свело скулы. Оксана быстро перекрестилась под столом. Мать приподнялась, дрожащей рукой дотянулась до занавески и задёрнула её плотнее, отгораживаясь от окна.

Игорь не шелохнулся. Только проводил машину взглядом, машинально отметив про себя всё: и номера, и силуэт, и манеру двигаться.

Когда шум мотора затих в конце улицы, в доме ещё долго стояла тишина.

— Кто это был? — тихо спросил Игорь.

Никто не ответил. Мать снова села и взяла кружку обеими руками.

Игорь всё понял и больше не стал спрашивать. Теперь и так было ясно: в родном доме люди разучились говорить правду вслух. И этот страх, из-за которого крестятся украдкой и среди бела дня занавешивают окна, пришёл не сам по себе. Его принёс кто-то. Кто-то, кто ездит по улице в чёрной машине с тонированными стёклами.

Игорь молча допил остывший чай.

«Ничего, — подумал он, глядя на дрожащие руки матери, на сжатые губы брата, на испуганное лицо Оксаны. — Я верну вам право говорить вслух. Чего бы это ни стоило».

А вслух сказал только:

— Спасибо, мам. Очень вкусно.

И встал из-за стола.

Глава 6. Где Марина

Утром Игорь помогал матери во дворе: поправлял завалившийся столб у грядки, заново натягивал бельевую верёвку. Антонина Павловна возилась рядом, протирала снаружи подоконник. Работали молча, по-домашнему, и в этой тишине Игорь наконец решился спросить о том, о чём думал со вчерашнего дня.

— Мам, — сказал он, не отрываясь от работы. — А Марина Соловьёва как? Ну, с нашей улицы. Жива? Замужем?

Мать замерла с тряпкой в руке. Помолчала. Потом отвернулась и снова принялась тереть подоконник, хотя тот и так уже блестел.

— Не надо бы тебе, сынок, прошлое ворошить, — тихо сказала она. — Что было, то прошло. Нам и своих забот хватает.

— Я не ворошу. Я спрашиваю.

— Не знаю я про неё, — резко ответила Антонина Павловна.

Но по тому, как дрогнул у неё голос, Игорь сразу понял: знает. И это короткое молчание сказало ему больше, чем любой прямой ответ. За материнской уклончивостью стояла чужая беда.

Он вытер руки, накинул куртку.

— Пройдусь, мам.

Она ничего не сказала, только посмотрела ему вслед с тревогой.

Игорь пошёл на другой конец города — к дому, который помнил до мелочей, до каждой доски в заборе. Ноги сами вели знакомой дорогой: мимо школы с облупленным крыльцом, мимо колонки, мимо палисадника, где он когда-то ждал Марину после уроков. С каждым шагом в груди поднималось что-то тёплое и тревожное одновременно.

Дом Соловьёвых он узнал сразу — и в то же время не узнал. Забор перекосился, штакетник местами выпал. Одно окно было выбито и заткнуто тряпьём с картонкой. Во дворе по пояс стоял бурьян, тропинка к крыльцу почти исчезла. Дом смотрел на улицу пусто и слепо — нежилой, заброшенный.

Игорь остановился у калитки. Постучать он почему-то не решался. Внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.

Из-за соседнего плетня показалась грузная пожилая женщина с тяпкой в руках. Прищурилась, всмотрелась и вдруг охнула, прижав ладонь к груди.

— Господи... Игорь? Завьялов младший? Вернулся?

— Вернулся, тёть Зин. — Он узнал соседку. — Здравствуйте.

— Живой, слава богу. — Она тут же насторожилась, оглянулась по сторонам и заговорила тише. — А ты чего тут стоишь?

— Марину ищу. Она дома?

Лицо у женщины сразу изменилось — стало и жалостливым, и закрытым.

— Ох, сынок... — Она покачала головой и отвела глаза. — Лучше бы тебе её не искать.

— Почему?

— Лучше не надо, — повторила она, поджав губы. — Нет её здесь давно. Сам видишь, дом пустой.

— Где она, тёть Зин? — Игорь шагнул ближе. — Скажите прямо.