Мария Марцева – Детективные истории. Засолка для шантажиста (страница 6)

— А Ваня тут при чём?

— А Ваня, Танюш, наводчик. Или хранитель. Или и то, и другое. Я думаю, скорее хранитель — Ваня сам по себе не похож на того, кто собирал бы такую базу. Кто-то приносил, кто-то добавлял, а Ваня держал её здесь, в самом неподходящем месте, в которое никто не подумает заглянуть. В морозилке. Под пельменями.

Я листала дальше. Книжка была не толстая, страниц сорок, но информации в ней — на хороший срок. И не один. Ближе к концу я наткнулась на страницу, которая меня насторожила. Там не было адресов и пин-кодов. Там была короткая запись:

«Хозяин — М.К. Кафе — точка. Таня — не в курсе. Курьер — слепой, не дёргать. В случае пожара — папка в котельной, под решёткой».

— Тань, — я подняла глаза, — ты знаешь, кто такой М.К.?

— М.К.? — Таня нахмурилась. — Господи. Это, наверное, Михаил Константинович. Краснов. Он у меня кафе арендует. Точнее, не арендует, а...

— А что?

— Он мне его в долг продал. Пять лет назад. Я тут работала, ещё при прежнем хозяине, и когда тот разорился, Краснов меня выкупил. Я ему плачу процентом от выручки. Договорённость такая. Тихая. Без бумаг.

— То есть Краснов — реальный хозяин кафе?

— Получается, что да.

— А ты его видела?

— Один раз. Когда подписывали договорённость. Высокий, плотный, короткая стрижка. С пластиковой вилкой в кармане — я ещё удивилась.

— С чем?

— С пластиковой вилкой. Белой, одноразовой. Он её доставал и зубочисткой пользовался. Странный мужик. Я тогда подумала — может, привычка.

Я медленно положила записную книжку на стол. У меня в голове всё начало складываться в одну картинку. Кепки «Адидас» кириллицей. Компот без сахара. Чёрные мешки. Деньги в банковской упаковке. Записная книжка с адресами. И теперь — Михаил Константинович Краснов, реальный хозяин кафе «У Тани», с пластиковой вилкой в кармане.

— Тань. Срочно звоним Степану Игнатьичу.

И тут — как нарочно, как в плохом сериале, — со стороны парковки раздался звук подъезжающей машины. Не одной. Двух. Тяжёлые двигатели, шуршание гравия. Мы с Таней замерли. Я выглянула в кухонное окошко, прикрытое тюлевой занавесочкой.

На парковку въехали два внедорожника. Один — серебристый «Гелендваген», второй — чёрный «Лексус». Из «Гелендвагена» вышли двое в кепках «Адидас». Из «Лексуса» — один. В кепке. И с белой пластиковой вилкой, торчащей из нагрудного кармана пиджака.

— Это он, — еле слышно прошептала Таня. — Краснов.

— А где наш охранник?! — зашипела я. — Степан Игнатьич же кого-то оставил!

Таня выглянула. Около кафе, рядом со скамейкой, валялся омоновец. Не насмерть, слава богу — он шевелился и пытался встать, — но кепка с него была сбита, и из-под виска текла тёмная струйка. Видимо, успели подкараулить.

— Тань, чёрный ход. Сейчас же.

— А книжка?

— Со мной.

Я схватила записную книжку, сунула под куртку, и мы рванули к чёрному ходу. Через зал не пойдёшь — там стеклянная дверь, нас увидят. Через кухню и подсобку — выход во двор, и оттуда — в лесок, или хотя бы за хозблок.

Мы выскочили в подсобку. Это был узкий тёмный коридор с полками, на которых стояли мешки с мукой, сахаром, крупами. В конце — дверь во двор, та самая, через которую Ваня выносил Мише чёрные мешки. И ещё одна дверь, поменьше, налево. С табличкой «Котельная». И именно при виде этой таблички я остановилась.

«В случае пожара — папка в котельной, под решёткой».

— Тань, котельная!

— Светлана, они сейчас войдут!

— Тань, мне нужно тридцать секунд!

Я толкнула дверь в котельную. Внутри было тесно, темно и пахло мазутом. Маленькая старая печь, бак с водой, трубы. На полу — чугунная решётка. Я опустилась на колени, дёрнула решётку — она поддалась с трудом, но поддалась. Под решёткой, в углублении, лежал плотный полиэтиленовый пакет. Я схватила его, не разворачивая, сунула под ту же куртку, поставила решётку на место и вынырнула обратно в подсобку.

В этот момент из зала послышался спокойный мужской голос с лёгкой картавостью:

— Татьяна Михайловна. Не прячьтесь. Я знаю, что вы тут.

Таня вздрогнула всем телом. Я схватила её за руку и потащила к чёрному ходу. Шаги в зале приближались. Я толкнула дверь во двор — и обнаружила, что снаружи к ручке привязана проволока. Подёргала. Бесполезно. Заблокировали. Пока мы лезли в морозилку, эти товарищи успели обойти кафе кругом и подготовить нам приём.

— Светлана, что делать?!

Я молниеносно соображала. В подсобке было одно маленькое окошко под потолком. Высоко, но если встать на мешок с мукой...

— Тань, мешок с мукой! Быстро!

Таня, женщина крупная и сильная, схватила сорокакилограммовый мешок и поволокла его под окно. От спешки мешок зацепился углом о полку, бумажная обёртка треснула, и часть муки белым облаком обсыпала пол прямо у входа в подсобку, на пороге, за которым уже слышались шаги.

— Бросай! — шепнула я.

Таня бросила мешок под окошко. Я полезла наверх. Мешок осел, мука посыпалась ещё пуще. Я уцепилась за раму, толкнула створку — окошко, к счастью, открылось. Узкое, но я худенькая. Кирюша всегда говорил — «моя Светлана в любую щель пролезет». Сейчас как раз был тот случай.

Я нажала на створку коленом, протиснулась, вывалилась во двор. Упала на четвереньки, поднялась, оглянулась — Таня уже карабкалась следом. Ей, конечно, было сложнее, но страх — великий мотиватор. Она протиснулась, охнув, и плюхнулась рядом со мной в траву.

Над окошком звякнуло стекло. Внутри подсобки раздался шум, мужской голос выругался — и тут же послышался звук падения. Громкий, тяжёлый, с обрушением полок. И женский — нет, мужской — голос, сдавленно произнёсший:

— Б-блин! Кто муку рассыпал?!

Я схватила Таню за рукав, и мы, согнувшись, побежали к хозблоку. За хозблок. К лесу. В лес. Я не оглядывалась. Я только чувствовала за пазухой, под курткой, твёрдые углы записной книжки и шелест полиэтиленового пакета. Двух вещей, ради которых, видимо, всё это и затевалось.

Метров через пятьдесят, уже в кустах, я наконец рискнула выглянуть. Из чёрного хода кафе, прихрамывая и держась за спину, вылетел человек в кепке «Адидас». За ним — ещё один. Они огляделись, не увидели нас (мы лежали в малиннике) и побежали в обратную сторону, к парковке.

И в этот же момент с трассы донёсся вой сирен. Несколько машин. Громко. Быстро. Близко.

Степан Игнатьич всё-таки нас не бросил.

Я перевела дух, прижала руку к груди — и через ткань почувствовала, как бьётся моё сердце, и слышала, как шуршит под курткой полиэтилен. Таня рядом лежала, как загнанный зверь, и беззвучно плакала.

— Тань, — прошептала я, — ты только не реви. Сейчас всё кончится.

— Светлана, — она подняла на меня заплаканные глаза, — а что в пакете?

— Не знаю. Сейчас посмотрим.

Я аккуратно достала свёрток, развернула. Внутри оказалась стопка фотографий. Чёрно-белых, на бумаге. И на самой верхней — мужчина с короткой стрижкой и пластиковой вилкой в нагрудном кармане. Он стоял у двери склада, и кто-то невидимый снимал его в момент передачи денег. Лицо мужчины было идеально освещено. Лицо его собеседника — нет, но это было неважно. Главным был именно он, Михаил Константинович Краснов.

А под фотографиями, на самом дне пакета, лежал маленький диктофон. Старенький, кассетный, потёртый.

— Тань, — медленно сказала я, — наш Ваня — не пешка.

— А кто?

— А Ваня, Танюш, играл в свою игру. И, кажется, он переиграл их всех.

Сирены завыли уже совсем близко. Из малинника я видела, как на парковку влетели три машины с мигалками. Из них посыпались люди в форме. Краснов с подельниками попытались было сесть в «Лексус» — но не успели. Их положили лицом в землю прямо на гравии, рядом с тем самым местом, где утром лежала пятитысячная купюра.

А я лежала в малиннике, прижимая к груди записную книжку, пачку фотографий и кассетный диктофон, и думала о том, что повар Ваня, с татуировкой «Спаси и сохрани» и засаленным фартуком, оказался намного хитрее, чем хотел казаться.

И что главное — впереди.

Глава 5. Фарш и эффект банановой кожуры

Из малинника нас извлекли минут через десять. Сначала меня — потому что я первая высунула голову на голос Степана Игнатьича. Потом Таню — её пришлось буквально выгребать, потому что от пережитого у неё подкосились ноги, и она сидела на корточках, уцепившись за ветку, как утопающий за соломинку. Молодой омоновец нёс Таню на руках до скамейки. Таня тихо повторяла: «Я сама, я сама», — но ногами не двигала.

На парковке кипела работа. Три задержанных лежали в наручниках лицом вниз: двое в кепках «Адидас» и сам Михаил Константинович Краснов, без кепки, с разбитой губой и с поразительно интеллигентным выражением лица, которое никак не вязалось с обстоятельствами. Белая пластиковая вилка валялась рядом с ним на гравии — выпала из кармана, когда укладывали. Один из омоновцев пнул её носком ботинка в сторону, как ненужный мусор.

Чуть в стороне у машины сидел тот самый охранник, которого они оглушили. На голове у него красовалась повязка, в руке — пакет со льдом. Парень был жив, в сознании и страшно злился — больше на себя, чем на бандитов.

— Светлана Андреевна, — Степан Игнатьич подошёл ко мне, — что у вас?

Я молча достала из-под куртки записную книжку, пачку фотографий и кассетный диктофон. Степан Игнатьич взял всё это в руки, посмотрел, перелистнул книжку, увидел верхнюю фотографию — и тихо присвистнул.