Мария Марцева – Детективные истории. Засолка для шантажиста (страница 8)
— Кирюша, у меня всё хорошо. Я поужинала. Пирожками.
— Какими ещё пирожками?
— Из кафе «У Тани, фирменные пирожки». На Каширке. Знаешь?
Кирюша помолчал.
— Светлана.
— Что?
— Ты опять что-то натворила?
— Ну как сказать. Я бы сказала — не натворила, а распутала. Тань, кстати, велела передать тебе привет.
— Светлана.
— Кирюша.
— Я завтра прилетаю.
— А я завтра поеду пробовать у Тани новое блюдо. Она обещала ввести в меню. Хинкали. Говорит, новое направление. Будет называться — «Хинкали для непонятных личностей». Это она лично придумала. В честь сегодняшних событий.
Кирюша на том конце вздохнул так, что у меня заложило ухо.
— Светлана. Я тебя люблю. Несмотря ни на что. Жди.
— Жду, Кирюша.
Я положила телефон, доела пирожок и посмотрела в окно. За стеклом была тёплая летняя ночь, в которой где-то на Каширском шоссе, в кафе «У Тани, фирменные пирожки», тихо работала холодильная установка на минус двадцать градусов. Морозилка уже не хранила записных книжек и пин-кодов. В ней лежали обычные пельмени «Столовские», 5 кг, и ждали утренних посетителей.
А повар Ваня, в наручниках и без фартука, давал в эту минуту первые показания. Подробно. По порядку. Без обмороков. Без муки. И, я была уверена, без слова «протокол» теперь обходиться у него получалось гораздо лучше.
Мопс Мулька запрыгнул мне на колени, тяжело вздохнул и засопел. Я погладила его за ухом и подумала: завтра обязательно нужно заехать к Тане. Поддержать. Может быть, заодно попробовать те самые хинкали.
В конце концов, не каждый день дают название блюду в честь твоих приключений.
Конец.
Мурка в бегах
Глава 1. Пропажа ректора Мурзильды
Меня зовут Екатерина Аркадьевна Пельменёва, и я работаю учителем русского языка и литературы в школе номер четырнадцать города Брюквина-на-Оке. Город наш маленький, тихий, в нём всего две достопримечательности: памятник местному изобретателю самодвижущейся табуретки (которая, кстати, никогда не двигалась) и наша школа — кирпичное здание с облупившейся вывеской, где буква «Ш» отвалилась ещё при Брежневе, и теперь все читают «кола номер четырнадцать», что, согласитесь, звучит даже бодрее.
Тот понедельник начался как обычно. Я допила третью чашку чая с бутербродом из бородинского хлеба и сыра «Российский» неизвестного происхождения, посмотрела на часы — без двадцати восемь — и побежала на работу, на ходу застёгивая пуговицы старого пальто и одновременно поправляя берет, который мой кот Василий имел привычку использовать как спальное место. На берете осталась шерсть, на шерсти — следы валерьянки, а на мне — выражение лица женщины, которая в свои сорок шесть лет ещё на что-то надеется в этой жизни.
До школы я добралась за двенадцать минут, обогнав по дороге трёх старушек, одного дворника и собственную одышку. У ворот стояла Зинаида Прокофьевна Селёдкина — наш завуч по учебной части, женщина такой убойной строгости, что у неё даже комары не приживались. Дети называли её «Селёдка», учителя — «товарищ генерал», а директор школы Алла Борисовна Подушкина — «дорогая Зиночка», но только в лицо, и то сквозь зубы.
Зинаида Прокофьевна стояла, прислонившись к чугунной решётке, и плакала. Это было настолько противоестественное зрелище, что я сначала подумала — у неё, наверное, в глаз попала соринка. Или муха. Или кирпич. Селёдка не плакала никогда. Селёдка ругалась, кричала, метала громы и молнии, отчитывала, выставляла, лишала премий, но плакать — нет, это было ниже её достоинства.
— Зинаида Прокофьевна, голубушка, что случилось? — кинулась я к ней, на ходу доставая из сумки скомканный носовой платок, на котором, к моему ужасу, было пятно от вчерашнего борща.
Селёдка подняла на меня заплаканные глаза. Тушь у неё растеклась двумя чёрными ручьями, и от этого лицо приобрело сходство с пандой, только очень злой пандой, которой кто-то спёр последний бамбук.
— Мурзи… Мурзильда… — выдавила она и снова зарыдала, уткнувшись носом в воротник своего серого пиджака.
— Какая Мурзильда? — не поняла я.
— Кошка! Кошка моя пропала! Мурзилечка моя ненаглядная, рыжая моя, пушистенькая!
Тут я, признаться, удивилась во второй раз за утро. Я никогда не подозревала, что у Селёдки есть кошка. Более того — я не подозревала, что у Селёдки вообще есть кто-то живой в доме, кроме, может быть, тараканов, да и те, вероятно, ходили строем и сдавали отчёты по успеваемости.
— Когда пропала? — деловито спросила я, изображая полное сочувствие, хотя внутри у меня уже шевельнулся профессиональный интерес. Не то чтобы я была сыщиком, но книжки про Эркюля Пуаро и мисс Марпл прочитала все до единой, плюс ещё двадцать восемь томов какой-то отечественной авторши, у которой главную героиню зовут не то Виола, не то Лола, не то Дарья — я их вечно путаю.
— Вче… вчера ночью! — всхлипнула Селёдка. — Я её вечером выпустила во двор, она всегда возвращалась к десяти, а тут… нет и нет! Я всю ночь у окна простояла, всю ночь!
— А может, загуляла? — осторожно предположила я. — Весна всё-таки.
— Какая весна, Екатерина, на дворе октябрь! — взвыла Селёдка таким голосом, что у соседнего тополя осыпались последние листья. — И Мурзильда у меня стерилизованная! Она у меня умная, она у меня… она у меня единственная радость!
Последние слова Селёдка произнесла так горестно, что мне стало её по-настоящему жалко. Жила она одна, мужа не было — поговаривали, что он сбежал от неё лет двадцать назад в неизвестном направлении, и с тех пор о нём не было ни слуху ни духу, хотя одна наша уборщица Клавдия клялась, что видела его в Анапе торгующим чебуреками под чужим именем. Детей у Селёдки тоже не было. Была только работа, которую она превратила в орудие пытки для всего педагогического коллектива, и, как выяснилось, кошка Мурзильда.
— Зинаида Прокофьевна, — сказала я твёрдо, — пойдёмте в учительскую, попьём чаю, и вы мне всё расскажете подробно. С чего вы взяли, что её украли?
— А кто же ещё! — снова возмутилась Селёдка, но позволила себя увести.
В учительской было пусто — все уже разошлись по кабинетам. Я заварила чай покрепче, всыпала туда от души сахара и подсунула Селёдке пачку печенья «Юбилейное», которое лежало здесь, по моим подсчётам, ещё со времён последнего юбилея школы, то есть лет пять.
— Рассказывайте, — велела я.
Селёдка отхлебнула чаю, шумно высморкалась в мой борщовый платок (я героически промолчала) и начала.
Мурзильда была кошкой не простой. Рыжая, пушистая, с белыми лапками и зелёными глазами, она досталась Зинаиде Прокофьевне три года назад от соседки, которая уезжала в Израиль и не могла взять животное с собой. Соседка предупредила: «Зиночка, кошка с характером, имей в виду». Зиночка только усмехнулась — уж кого-кого, а кошек с характером она не боялась. Сама была такая.
И действительно, они отлично спелись. Мурзильда обожала свою хозяйку, спала у неё в ногах, встречала с работы, мурлыкала по школьным легендам.
— Зинаида Прокофьевна, — пролепетала я, — но как? Как кошка попадает в кабинет директора?
— А вот так, — мрачно сказала Селёдка, и в её глазах мелькнул тот самый стальной блеск, за который её и прозвали Селёдкой (рыба, как известно, тоже имеет холодный, презрительный взгляд). — Я её приношу. В сумке. По вторникам и четвергам. Когда Аллочка на совещаниях в гороно.
Я молчала, потрясённая до глубины души. То есть наш многоуважаемый завуч уже три года систематически таскает кошку в кабинет директора, чтобы та… делала своё чёрное дело в священный фикус? И это та самая Селёдка, которая отчитывает учеников за пятиминутное опоздание и пишет докладные за криво повязанный галстук?
— Но… но зачем? — выдавила я.
— А затем, — отрезала Селёдка, и слёзы у неё мгновенно высохли, как роса под утренним солнцем, — что Аллочка в позапрошлом году обошла меня в очереди на санаторий. Я двенадцать лет ждала путёвку в Кисловодск, двенадцать лет! А она пришла, вильнула хвостом перед профкомом — и хоп, путёвка её. С тех пор Мурзильда регулярно поливает её фикус. Маленькая, но месть.
Я только покачала головой. Вот тебе и тихая, скромная школа номер четырнадцать. Вот тебе и педагогический коллектив. Под этой невинной вывеской кипели страсти почище шекспировских.
— Хорошо, — сказала я, собравшись с мыслями. — А вчера вечером что было?
— Я её, как всегда, выпустила в восемь вечера. Она вышла на двор, села на лавочку у подъезда, я её видела из окна. Потом я отвернулась — суп помешать на плите, — а когда снова посмотрела, её уже не было. Я ждала до полуночи, потом вышла во двор, звала — никого. Утром встала — нету. Екатерина, её украли, я точно знаю!
— Кому может понадобиться ваша кошка? — резонно спросила я.
Селёдка задумалась. Потом её лицо медленно начало приобретать оттенок свёклы.
— Аллочке, — прошипела она. — Аллочке она нужна! Узнала, гадина, про фикус и решила Мурзильду извести!
— Зинаида Прокофьевна, ну что вы такое говорите, — попыталась я её урезонить, хотя, признаться, в голове у меня уже завертелась версия. — Алла Борисовна женщина строгая, но не злодейка же.
— Все они злодейки, — мрачно сказала Селёдка. — Все начальницы — злодейки.
В этот момент дверь учительской распахнулась, и на пороге появилась Алла Борисовна собственной персоной. Высокая, статная, в кримпленовом костюме цвета лежалой селёдки (ирония судьбы!), с башней крашеных волос на голове и с папкой подмышкой.