Мария Марцева – Детективные истории. Засолка для шантажиста (страница 5)

Я не удержалась и хмыкнула. Степан Игнатьич покосился на меня.

— Светлана Андреевна, не смейтесь. Это у него такое.

— Часто бывает?

— Каждый раз. У него это с первой ходки. Как только официальное слово — сразу обморок. Врачи говорят — психосоматика. Селективная амнезия, как они это называют. Помнит только то, что хочет помнить. Остальное — провал и обморок.

— А приходит в себя как?

— А вот, смотрите.

Степан Игнатьич достал из кармана небольшой пузырёк с нашатырём — видимо, в кармане всегда носил для таких случаев — открутил крышку и поднёс к носу повара. Ваня дёрнулся, чихнул, открыл глаза и сел.

— Где я?

— На кухне, Полупанов. Только что ты упал в обморок при слове «протокол». В третий раз за последний год. Не надоело?

— Степан Игнатьич, — Ваня смотрел снизу вверх жалобными глазами, — у меня сердце слабое. Мне врачи запретили волноваться. Я инвалид по нервам.

— Инвалид, говоришь. Полупанов, поднимайся. Поедем в отдел. Там тебе и сердце проверят, и нервы успокоят.

— Я не могу в отдел! Мне нельзя в отдел! У меня тёть Таня одна, у неё ужин на сорок человек!

— Тётя Таня справится. У тёти Тани, по-моему, сейчас и так забот хватает.

В этот момент я, стоявшая ближе всех к разделочному столу, заметила одну вещь. Рядом с горкой лука лежала... пластиковая вилка. Самая обычная, какие в дешёвых столовых выдают. Белая, одноразовая. На кухне у повара. Который только что резал лук ножом. Странно, согласитесь. Я наклонилась, как бы поправляя ремешок на босоножке, и аккуратно, ногтем мизинца, поддела вилку. Под ней лежал крошечный сложенный листочек бумаги.

Я скосила глаза. Никто на меня не смотрел: Степан Игнатьич и Ваня вели увлекательную беседу о сердечно-нервных недугах. Я медленно выпрямилась, прихватив листочек незаметно в ладонь.

— Степан Игнатьич, — сказала я громко и чуть жалобно, — я в зал пойду, а? Что-то мне нехорошо. Сяду, водички попью.

— Идите, Светлана Андреевна. Идите.

Я вышла в зал. Села за свой утренний столик. Таня молча налила мне стакан воды и отошла. Я развернула листочек.

На клочке бумаги, мелким, кривым почерком, явно второпях, было написано: «Морозилка. Под нижним ящиком. Книжка. Если что — отдай Тане. Сам не открывай. В.»

Я перечитала записку три раза. Потом сложила её обратно и аккуратно убрала в самый дальний карман сумки. Подняла глаза. Из кухни доносился голос Степана Игнатьича: «Полупанов, ноги в руки и пошли». И Ванин жалобный отклик: «Иду, иду, дайте фартук снять...»

Ваня вышел в сопровождении участкового. На меня он не посмотрел. Прошёл мимо, шаркая ногами, согнувшись, изображая полного и окончательного инвалида. Но у самой двери, на одну долю секунды, его взгляд скользнул в мою сторону — и я поняла. Он знал. Знал, что я подобрала записку. Знал, что под пластиковой вилкой лежал листочек. И что-то в его взгляде было такое, что я почти физически услышала: «Не подведи».

Дверь хлопнула. Машина с Ваней и омоновцами уехала в отдел. Степан Игнатьич ещё немного поговорил с Таней, записал её показания и пообещал прислать наряд. Миша, бледный и измученный, сидел в углу зала и пил уже четвёртый компот без сахара — взял случайно, перепутал стаканы.

А я сидела у окна, гладила пальцем шов на сумке, под которым лежала записка, и думала об одном.

Сейчас Таня закроет кафе. Все разъедутся. И я полезу в морозилку.

Под нижний ящик. За книжкой. Которую сам Ваня просил не открывать.

Что ж. Не обещаю.

Глава 4. Заморозка с секретом

Час спустя кафе опустело окончательно. Степан Игнатьич, оставив на парковке одного из своих ребят «для острастки», уехал в отдел оформлять Ваню. Миша, расплатившись четырьмя несъеденными компотами и чуть не разрыдавшись от благодарности за то, что его не посадили, поехал домой — к больной маме и беременной кошке. Таня заперла входную дверь, повесила табличку «Технический перерыв до 8 утра» и тяжело опустилась на стул напротив меня.

— Светлана. Я кончилась.

— Тань, не кончилась. Это у тебя адреналин выходит. Сейчас валерьянки накапаем — и за работу.

— Какую ещё работу? — Таня посмотрела на меня с тоской. — Светлана, я закрываю кафе. Завтра. Навсегда. Не могу больше.

— Тань, — я наклонилась к ней через стол, — у меня к тебе один вопрос. Ты в Ваню веришь?

— В каком смысле?

— Что он не главный. Что он — просто пешка, которую кто-то ловко использует. Веришь?

Таня надолго замолчала. Потом тихо сказала:

— Светлана, я его два года знаю. Он пьёт чай с тремя ложками сахара. Он подкармливает соседского кота. Он за всю жизнь матом ни разу при мне не выругался. У него мать парализованная — он каждые выходные к ней ездит, памперсы возит. Я в него верю.

— Тогда пошли. У нас с тобой есть полчаса, пока Степан Игнатьич Ваню оформляет. Достань фонарик и тёплую куртку.

— Куда мы?

— В морозилку.

Таня вытаращила глаза.

— Зачем?!

Я молча достала из сумки записку. Таня прочитала. Прочитала ещё раз. Покраснела, побледнела и пошла за фонариком.

Морозилка в кафе «У Тани, фирменные пирожки» располагалась в отдельной пристройке за кухней. Это было сооружение размером с приличный сарай — старая, ещё советская установка промышленного типа, которую Таня, по её словам, получила в наследство от прежнего хозяина и героически поддерживала в рабочем состоянии. Минус двадцать градусов круглый год. Внутри — стеллажи, ящики, пельмени, вареники, котлеты, рыба, мясо и прочие радости общепита.

Таня выдала мне старую зимнюю куртку (свою собственную, ещё бывшего мужа, размер сорок восьмой, на меня — как балахон), шерстяные носки поверх босоножек и фонарик. Сама оделась так же. Перед тем как открыть тяжёлую теплоизолированную дверь, Таня перекрестилась.

— Если задержимся больше пяти минут — превратимся в пельмени.

— Пять минут хватит. Открывай.

Дверь открылась с глухим вздохом. На нас вылетело облако пара. Внутри было светло — Таня щёлкнула выключателем — но холодно так, что у меня мгновенно заломило зубы и нос. Стены покрыты белой инистой шубой. Стеллажи в три яруса. На каждой полке — картонные коробки с надписями: «Пельмени Столовские, 5 кг», «Вареники с вишней, 3 кг», «Котлета домашняя, 2 кг». Аккуратно, по-хозяйски, как и положено в нормальном заведении.

— Где нижние ящики? — спросила я, у меня уже стучали зубы.

— Слева, у дальней стены. Там у нас старые ящики, не помещаются на полках. Я туда складываю запас, который не на этой неделе пойдёт.

Мы пробрались вглубь. Нижние ящики были деревянные, выкрашенные синей краской, с трафаретными надписями «Гастроном №14», явно ещё советских времён. Стояли друг на друге в три уровня. Самый нижний был придвинут к стене и завален сверху ещё двумя такими же.

— Тань, надо сдвинуть.

— Светлана, я сейчас умру.

— Не умрёшь. Раз-два, взяли.

Мы вдвоём, кряхтя, оттащили верхние ящики в сторону. Нижний оказался намного легче — почти пустой. Я открыла его. Внутри лежала одна-единственная пачка пельменей «Столовские», 5 кг, обледеневшая до состояния каменной плиты. Я её приподняла, и под ней действительно обнаружилось то, что я искала.

Маленькая, потрёпанная, в обтянутой кожзамом обложке записная книжка. Размером с ладонь. Чуть подмёрзшая по краям, но в целости.

— Есть! — выдохнула я. От моего «есть» пошёл такой пар, что фонарик на секунду перестал видеть.

— Бери и пошли отсюда, — простонала Таня. — Бери и пошли, мне уже плохо.

Я сунула книжку за пазуху, мы поставили ящики на место, как было, и вывалились из морозилки. Тёплый воздух кухни ударил нас по щекам, как пощёчина. Я стянула куртку, плюхнулась на табурет и достала находку.

Обложка обледенела, но внутренние страницы — нет. Бумага была плотная, тетрадная, в клеточку. Первые страницы исписаны мелким, чуть наклонным почерком — Ваниным, я узнала тот же почерк, что и в записке. Дальше шли таблицы. Колонки, цифры, буквы, какие-то сокращения.

Я начала читать вслух, для Тани:

— «Адрес: ул. Лесная, д. 14, кв. 27. Домофон: 1457К. Сейф спальня за картиной. Код 8245. Хозяин в отпуске до 30-го».

Таня охнула.

— «Адрес: Каширское ш., 87 км, СНТ "Восход", участок 12. Калитка на номер 7777. Собака — есть, злая. Пин карты Альфа 3361. Хозяева — пенсионеры, пятница на даче».

— Светлана... — Таня вцепилась мне в руку, — Светлана, это что?

— Это, Танюш, золотая жила. Чужая, чёрная, кровавая, но жила. Тут адреса, домофоны, пин-коды и расписание хозяев. Кто-то составлял базу под ограбления. И, видимо, под отмывку — потому что часть страниц, смотри, помечена красной галочкой: «отработано». А часть — без галочки, в работе.