Мария Марцева – Детективные истории. Засолка для шантажиста (страница 4)

— Так. Не паникуйте. Сворачивайте на ферму Кузьмича — это через два километра указатель «Молоко, яйца, кролики». Там тупик, но за фермой стоит наш экипаж — мы как раз браконьеров караулим. Я сейчас им отзвонюсь. Заезжайте прямо на территорию фермы и не выходите из машины. Поняли?

— Поняла!

Связь оборвалась. Я мысленно расцеловала Степана Игнатьича в обе щёки и стала высматривать указатель. Через минуту он показался — облезлая жестянка с надписью «Ферма Кузьмича. Молоко, яйца, кролики, сено». Я резко вывернула руль, «десятка» взвизгнула покрышками, Миша на «Газели» каким-то чудом успел повторить манёвр. «Лендкрузер» проскочил мимо. Сначала проскочил. Потом, видимо, опомнился и начал тормозить — я успела заметить в зеркало красный отсвет стоп-сигналов.

Ферма Кузьмича оказалась типичным подмосковным хозяйством: длинный деревянный сарай, побеленная мазанка-времянка, загон с курами, отдельный сарайчик с кроликами и огромный пёс на цепи, который при нашем появлении залился таким лаем, что у меня в ушах зазвенело. За сараем, действительно, стоял неприметный серый «УАЗ» с тонированными стёклами. Дверь «УАЗа» приоткрылась, и оттуда показалась голова в форменной фуражке.

— Бубнова? — крикнула голова.

— Бубнова! — крикнула я в ответ.

— Заезжайте за сарай, гасите фары, сидите тихо!

Мы заехали. Я заглушила мотор. Миша заглушил «Газель». В наступившей тишине было слышно только истеричный лай пса и далёкое кудахтанье кур. И ещё — приближающийся рёв тяжёлого дизеля. «Лендкрузер» подъезжал.

Я скукожилась за рулём и попыталась стать как можно меньше. Через мутное от пыли стекло я видела, как чёрный внедорожник медленно вкатился во двор фермы. Из него вылезли двое — оба в тёмной одежде, без кепок «Адидас», но с лицами, которые я бы охотно избегала встретить в тёмном переулке. Они огляделись, не увидели ничего подозрительного — мы стояли за сараем, прикрытые ещё и развешенным на верёвке бельём Кузьмича — и направились было к дому.

В этот момент из «УАЗа» вышли трое в форме. Двое — крепкие парни, один — тот самый Степан Игнатьич, как я поняла, потому что был постарше и с погонами. Сцена развернулась стремительно. «Что вы тут делаете? Документы. Чья машина? Почему без номеров? Откройте багажник». Я слышала каждое слово через приоткрытое окно. Те двое, в тёмном, попытались было что-то вякнуть про «мы заблудились» и «мы к Кузьмичу за яйцами», но один из омоновцев — а это, как я потом узнала, было именно ОМОН, потому что Степан Игнатьич звонил не в районный отдел, а сразу в управление — без лишних слов уложил их лицом в траву. Кур разогнало в стороны. Пёс залаял ещё пуще.

Я аккуратно вышла из машины. Миша остался сидеть в «Газели», обхватив руль трясущимися руками.

— Светлана Андреевна? — Степан Игнатьич подошёл ко мне. Невысокий, ладный, с лицом, на котором было написано двадцать пять лет беспорочной службы и три инфаркта. — Где деньги?

— У Миши в багажнике «Газели». Пять мешков. Но это, Степан Игнатьич, не всё. У меня сильное подозрение, что в кафе «У Тани» — целый перевалочный пункт. И главное звено там — повар Ваня.

— Иван Сергеич Полупанов?

— Не знаю отчества. Высокий, синеглазый, с татуировкой «Спаси и сохрани».

— Он, Полупанов. Я его знаю. Дважды судим, оба раза по мелочи. Хулиганка, потом сбыт краденого. Но третий срок не светил — сидел вроде тихо. Хм. Значит, всплыл-таки наш Ванечка.

— Степан Игнатьич, — я наклонилась к нему, — поехали к Тане. Прямо сейчас. Если эти двое не вернутся в условленное время — а они уже не вернутся, — Ваня поймёт, что дело плохо. И смоется. А вместе с ним — все ниточки.

Участковый прикинул что-то в уме, кивнул омоновцам:

— Этих в отдел. «Лендкрузер» эвакуатором. Мешки опечатать, под охрану. Я с Бубновой и курьером — к Тане. Двое со мной, для подкрепления. Поехали.

Через десять минут мы уже летели обратно к Каширскому шоссе. Я ехала за рулём «десятки», рядом — Степан Игнатьич. Миша на «Газели» с двумя омоновцами в кузове двигался следом. Степан Игнатьич молча смотрел в окно и жевал зубочистку.

— Скажите, — наконец проговорил он, — а как вы вообще на эту банду вышли? Вы же по продуктам поехали, Татьяна Михайловна говорила.

— По продуктам, Степан Игнатьич. Холодильник пустой. А заехала в кафе — и сразу глаз зацепился. Три мужика в одинаковых кепках. Все в чёрных. С надписью «Адидас» — но кириллицей. Вы себе представляете «Адидас» кириллицей?

— Представляю, — мрачно сказал участковый. — Это серия. Партия контрафактной одежды, которую вместе с другой мелочью провозили из Турции вместе с... ну, понятно. Опознавательный знак. Свои узнают своих.

— Значит, эти кепки — это форма?

— Скорее метка. Как знамя у пиратов. Все, кто в таких кепках, — все из одной обоймы. Мы их месяца три ловим, но пока — мимо.

— А что они возят? Деньги?

— Сначала возили другое. — Степан Игнатьич покосился на меня. — Светлана Андреевна, вы человек гражданский, я с вами без подробностей. Но если коротко — товар для производства. Сейчас, видимо, перешли на отмывку наличности. Где-то у них тут точка, где наличку упаковывают и распределяют по адресам под видом продуктовых доставок. Гениальная схема, между прочим. Кому в голову придёт обыскивать «Газель» с пельменями?

— А «У Тани» — это, выходит, точка?

— Это мы сейчас и узнаем.

Мы подъехали к кафе. Я специально припарковалась подальше, за углом, чтобы из окон не было видно. Степан Игнатьич с двумя омоновцами в штатском — они переоделись в обычные куртки прямо в дороге, оставив только наплечники под одеждой — двинулись к входу. Я, конечно, увязалась следом. А куда деваться? Своими ногами влезла в это дело, своими ногами и доведу до конца.

В зале было пусто. Час был неурочный — между обедом и ужином. Таня стояла за стойкой и протирала стаканы с таким лицом, словно протирала не стаканы, а гробы. Увидев нашу процессию, она замерла, потом тихонько ойкнула и поставила стакан на стойку, чтобы не уронить.

— Татьяна Михайловна, — Степан Игнатьич козырнул. — Где повар?

— На кухне. Готовит ужин.

— Ничего не знает?

— Ничего. Сидит, лук режет. Поёт.

— Поёт?

— Тихонько. «Чёрный ворон, что ты вьёшься».

Степан Игнатьич переглянулся с подчинёнными. Один остался у входа, второй пошёл к чёрному ходу — на всякий случай, чтобы Ваня не дёрнулся через двор. Сам участковый направился к кухонной двери. Я шла за ним, стараясь ступать неслышно, что при моих сорок четвёртом размере и старых половицах было непростой задачей.

Дверь на кухню была приоткрыта. Из щели тянуло жареным луком и действительно слышалось негромкое мычание: «Чёрный воро-он, чёрный воро-он, что ты вьё-ё-ёшься...» Голос был, надо признать, неплохой. Если бы Ваня в своё время выбрал консерваторию вместо хулиганки, может быть, всё сложилось бы иначе.

Степан Игнатьич толкнул дверь и шагнул внутрь.

— Полупанов!

Пение оборвалось. Я заглянула из-за плеча участкового. Ваня стоял у разделочного стола спиной к нам, в том самом засаленном фартуке. В правой руке — большой нож, на доске — горка нарезанного лука. Татуировка «Спаси и сохрани» отчётливо проступала на загорелом предплечье.

Ваня медленно обернулся. Лицо у него было такое, какое бывает у людей, которые всю жизнь чего-то ждут — и наконец-то дождались. Спокойное, чуть усталое, без удивления.

— Степан Игнатьич, — сказал он тихо. — Здрасьте.

— Полупанов, нож на стол.

Ваня положил нож. Аккуратно, лезвием от себя.

— Что случилось-то? — спросил он невинно.

— Это ты мне сейчас расскажешь. По порядку, не торопясь.

Ваня вытер руки о фартук. И тут произошло удивительное превращение, которое я не забуду до конца своих дней. У Вани вдруг изменилось лицо — словно кто-то снаружи накинул на него прозрачную маску. Глаза стали растерянными, рот приоткрылся, плечи опустились.

— А я чего? — забормотал он. — Я ничего. Я лук режу. К ужину. У нас солянка вечером. И гуляш. И на завтра обещали группу из автобуса, надо подготовиться. У нас пересортица, понимаете, мука у нас пересортица, я тёть Тане говорил — высший сорт и первый сорт смешались, теперь беляши через раз получаются... Степан Игнатьич, а вы по поводу муки? Так это ж не я, это ж поставщик, ему по накладной...

— Полупанов, — терпеливо сказал участковый, — какая мука. Я тебя по другому вопросу.

— А по какому? — Ваня хлопал глазами. — Я ничего не знаю. Я тут с восьми утра, лук режу. И мясо разделывал. И тесто месил. Тёть Тань! Тёть Тань, скажи им, я ж с восьми утра не выхожу!

Из зала послышался напряжённый голос Тани:

— С восьми, с восьми.

— Полупанов, кто передавал тебе чёрные мешки для Михаила?

Ваня моргнул. Потом ещё раз. Потом схватился рукой за стол и побледнел.

— Какие мешки? Я не помню никаких мешков. Я мешки только с мукой помню. И с сахаром. У нас сахар на верхней полке стоит. Тёть Тань! Тёть Тань, я ж говорю — мука пересортица...

— Полупанов. Сейчас будет составлен протокол.

И вот тут случилось самое прекрасное. При слове «протокол» Ваня вдруг закатил глаза, как-то по-театральному всплеснул руками, ахнул — и медленно, картинно, словно репетировал, осел на пол. Голова откинулась, рот приоткрылся, одна нога подвернулась. Ваня лежал на кафельном полу кухни в позе раненого лебедя из «Лебединого озера», и его засаленный фартук задрался, открывая мускулистый живот с ещё одной татуировкой — на этот раз с надписью «Мама».