Мария Марцева – Детективные истории. Тайна выпускного 1989 года (страница 9)

И тут я вспомнила. Был у меня на примете один такой человек. Эксцентричный коллекционер старинных флаконов и парфюмерных редкостей по имени Ипполит Стрешнев. Я никогда с ним лично не встречалась, но слышала о нём от коллег — его поминали то с восхищением, то с усмешкой, как чудака, помешанного на ароматах прошлых веков. Говорили, у него дома целый музей: тысячи флаконов, этикеток, рекламных плакатов, рецептурных книг. Если кто и мог рассказать мне о таинственной Камилле и её духах — так это он.

Я разыскала в записной книжке его телефон, который когда-то дала мне знакомая, и, не откладывая, набрала номер, хотя час был уже поздний. После долгих гудков трубку сняли, и скрипучий, капризный голос недовольно произнёс:

— Алло! Кто там ещё на ночь глядя?

— Здравствуйте, — затараторила я, боясь, что он бросит трубку. — Меня зовут Ванда Лопухова, я парфюмер. Простите за поздний звонок, но у меня дело чрезвычайной важности. Видите ли, я приобрела старинный французский флакон двадцатых годов, и с ним связана одна загадка...

— Флакон? Двадцатых годов? — голос на том конце мгновенно переменился, в нём зазвучал жадный, почти хищный интерес. — Французский, говорите? А что на этикетке?

— «Camille» и «Paris», — ответила я. — Имя и город. Больше ничего разобрать не удалось.

В трубке повисла тишина. Долгая, напряжённая тишина. Я уже подумала, что связь прервалась, как вдруг Ипполит Стрешнев произнёс — медленно, с расстановкой, и в голосе его мне послышалось нечто похожее на испуг:

— Камилла... Не может быть. Неужели он всё-таки всплыл. Голубушка, вы хоть понимаете, что попало вам в руки?

— Не понимаю, — честно призналась я, чувствуя, как по спине бежит знакомый холодок. — Потому и звоню. Объясните, ради бога.

— Не по телефону, — отрезал он. — Такие вещи по телефону не обсуждают. Приезжайте завтра ко мне. С утра. И флакон везите, непременно везите. Только — слышите? — никому ни слова. Этот флакон, милая моя, уже не одну жизнь сгубил.

И прежде, чем я успела хоть что-то спросить, в трубке раздались короткие гудки.

Я медленно опустила телефон. Сердце колотилось как бешеное. «Уже не одну жизнь сгубил». Значит, мне не померещилось. Значит, за хрустальными гранями и впрямь скрывается нечто страшное. И, судя по всему, завтра мне предстояло узнать, что именно.

Я взглянула на флакон, белевший на полке в свете кухонной лампы, и впервые пожалела, что вообще пошла на тот злосчастный аукцион. Но отступать было поздно. Чужая память уже поселилась во мне, и избавиться от неё можно было, только разгадав вековую тайну.

Той ночью мне снова снилась парижская комната, хрустальная люстра и холодное, торжествующее лицо женщины по имени Камилла.

Глава 3. Историк парфюмерии

Ипполит Стрешнев жил в старом доме на Чистых прудах — из тех домов, что строили основательно, на века, с высокими потолками, лепниной и широкими лестницами, по которым когда-то поднимались дамы в шляпках и господа с тростями. Я добралась туда к десяти утра, прижимая к груди сумку с бережно упакованным флаконом. Всю дорогу в метро мне казалось, что попутчики поглядывают на меня с подозрением, будто чуют исходящий от сумки запах чужой смерти. Глупости, конечно, — флакон был плотно закрыт, и никакого запаха наружу не просачивалось. Но нервы мои за прошедшие сутки расшатались до предела.

Дверь открылась прежде, чем я успела нажать на кнопку звонка. На пороге стоял высокий сухопарый старик в бархатном халате цвета спелой сливы, с длинными седыми волосами, зачёсанными назад, и острой бородкой клинышком. На носу его сидело пенсне — настоящее пенсне, какого я в жизни не видела, разве что в старых фильмах. От старика пахло — и я, профессионал, не могла этого не отметить — благородной смесью табака, кожаных переплётов, ветивера и ещё чего-то неуловимо старомодного, элегантного.

— Ванда Лопухова, надо полагать, — проскрипел он, окидывая меня цепким взглядом поверх пенсне. — Точны. Это хорошо. Терпеть не могу опаздывающих. Входите, входите, и не топчитесь на пороге.

Я вошла — и ахнула. Квартира Ипполита Стрешнева и впрямь оказалась настоящим музеем. Все стены от пола до потолка были заставлены стеллажами, а на стеллажах рядами стояли флаконы. Тысячи флаконов! Большие и маленькие, хрустальные и фарфоровые, гранёные и гладкие, с пробками в виде цветов, птиц, женских головок. Между стеллажами висели старинные рекламные плакаты с изящными дамами и витиеватыми французскими надписями. В воздухе стоял ни с чем не сравнимый аромат — застоявшийся, многослойный, в котором смешались сотни ушедших эпох.

— Боже мой, — выдохнула я. — Какая красота.

— Не отвлекайтесь, — буркнул Стрешнев, хотя я заметила, что похвала ему польстила. — Идёмте в кабинет. И флакон, флакон давайте сюда.

Кабинет оказался под стать остальной квартире — заваленный книгами, рукописями, какими-то пожелтевшими каталогами. Старик усадил меня в продавленное кресло, сам устроился напротив за массивным письменным столом и протянул сухую узловатую руку:

— Ну-с, показывайте вашу находку.

Я достала флакон из сумки, развернула бумагу и поставила на стол. Стрешнев надел поверх пенсне ещё и какую-то лупу на специальном ремешке, склонился над флаконом — и я увидела, как лицо его меняется. Сначала на нём было обычное любопытство знатока. Потом — изумление. А потом, когда он разглядел этикетку, оно сделалось бледным как мел.

— Господи помилуй, — прошептал он, и руки его задрожали. — Это он. Флакон Камиллы Ланглуа. Я думал, его уже сто лет как нет на свете. Думал, легенда, выдумка, страшная сказка для коллекционеров...

— Камилла Ланглуа? — переспросила я, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз. — Так звали хозяйку?

— Так звали, — Стрешнев откинулся в кресле и снял пенсне, устало потёр переносицу, — одну из самых известных отравительниц прошлого века. Голубушка, вы, сами того не ведая, купили вещицу с поистине дьявольской историей. Слушайте. И не перебивайте, я этого не выношу.

Он налил себе из графина какой-то тёмной настойки, отхлебнул и заговорил — медленно, с расстановкой, и голос его, поначалу скрипучий, вдруг обрёл какую-то завораживающую глубину, будто старик сам перенёсся на сто лет назад.

— Камилла Ланглуа, — начал он, — родилась в самом конце прошлого века в нищем парижском предместье. Красавица, каких поискать. Тёмные глаза, точёная фигура, и при этом — холодный, расчётливый ум и полное отсутствие того, что обычные люди называют совестью. Из грязи она рвалась в князи, и средства выбирала самые радикальные. Свою карьеру, если можно так выразиться, она построила на выгодных браках. Точнее, на выгодных вдовствах.

Я слушала, затаив дыхание.

— Первым её мужем стал пожилой фабрикант, — продолжал Стрешнев. — Богатый, одинокий, годившийся ей в отцы. Прожили они в браке меньше года. Старик скоропостижно скончался — врачи определили сердечный приступ. Камилла, безутешная вдова, унаследовала состояние. Вторым стал банкир — этот протянул и того меньше, восемь месяцев. Диагноз — апоплексический удар. И снова молодая вдова прибрала к рукам капиталы. Третий муж, виноторговец, отошёл в мир иной после полутора лет супружества. На сей раз заговорили об отравлении несвежими устрицами.

— Три мужа, — прошептала я. — Три смерти.

— Три, — кивнул старик. — И каждый раз — внезапная кончина, каждый раз — солидное наследство, и каждый раз — никаких доказательств. Полиция, разумеется, подозревала вдову. Но доказать ничего не могли. Камилла была умна, дьявольски умна. Она травила своих мужей не грубым мышьяком, который легко обнаружить, а редчайшим ядом растительного происхождения. Яд этот добывали из некоего экзотического растения, и обладал он одним коварным свойством: он почти не оставлял следов в организме, а на вкус и запах был неотличим... — Стрешнев сделал многозначительную паузу, — неотличим от горького миндаля.

Меня будто током ударило. Горький миндаль! Та самая нота на самом дне аромата! Тот самый привкус во рту!

— И вот тут, — старик подался вперёд, и глаза его блеснули, — мы подходим к самому интересному. К флакону. Видите ли, Камилла была не только отравительницей. Она была ещё и женщиной с тонким вкусом, ценительницей роскоши и, в частности, парфюмерии. У неё имелся свой личный парфюм — духи, составленные по особому заказу у одного парижского мастера. Тубероза, иланг-иланг, гвоздика, корица... Узнаёте?

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— И вот этот-то флакон, — Стрешнев указал костлявым пальцем на хрусталь, играющий на столе, — она использовала не только по прямому назначению. Поговаривали, что именно в нём, среди благородных эфирных масел, она хранила и свой яд. Гениально, не правда ли? Кто заподозрит флакон духов? Кто станет искать отраву в изысканном парфюме? А ведь горький миндаль яда так удачно прятался за нотами гвоздики и корицы... Камилла подливала несколько капель в бокал вина — и очередной супруг отправлялся к праотцам, не успев даже заподозрить неладное.

Я вспомнила своё видение: тонкие пальцы с перстнями, капающие что-то из флакона в бокал с тёмно-красным вином. Грузный мужчина в шёлковом халате, хватающийся за горло. Всё сходилось. Всё, до последней детали, сходилось с тем, что рассказывал старик. Меня бросило в дрожь.