Мария Марцева – Детективные истории. Тайна выпускного 1989 года (страница 11)

— Ванда Аркадьевна, прошу вас! — в голосе незнакомца зазвучало отчаяние. — Я не причиню вам вреда, клянусь! Я искал этот флакон полжизни. Это касается моей семьи, моего деда. Камилла Ланглуа... я всё про неё знаю. Я внук одной из её жертв.

Внук жертвы. Я замерла. Это меняло дело. Хотя, конечно, могло быть и хитрой уловкой. Но любопытство, моё извечное любопытство, оказалось сильнее страха. Да и голос у молодого человека был такой искренний, такой измученный, что я, поколебавшись, сняла цепочку — оставив, впрочем, дверь на второй замок, приоткрытую лишь на ширину ладони.

— Говорите через щель, — велела я строго. — И без глупостей. У меня тут полный шкаф химикатов, ослеплю в два счёта.

Угроза была пустая — никакими химикатами я ослеплять не умела, — но прозвучала, кажется, внушительно. Артемий поднял руки, показывая, что в них ничего нет.

— Хорошо, хорошо, — закивал он. — Я всё объясню. Только выслушайте до конца, прошу.

И он начал рассказывать. А я слушала, и с каждым его словом картина, которую я собирала по кусочкам, обретала всё более чёткие очертания.

— Мой прадед, — говорил Артемий, — был тем самым третьим мужем Камиллы Ланглуа. Виноторговцем. Только фамилия его была не французская — он был из русских эмигрантов, перебравшихся в Париж после революции. Звали его Аркадий Воронцов. У него было процветающее дело — поставки вин, солидный капитал, особняк. И была дочь от первого брака — моя бабушка, тогда совсем девочка. Когда Аркадий женился на Камилле, бабушке было лет десять. Она с самого начала чувствовала: мачеха — злая, холодная, расчётливая. Дети, знаете ли, тонко чувствуют фальшь.

Я слушала, затаив дыхание, забыв даже о том, что разговариваю с незнакомцем через дверную щель.

— А потом прадед внезапно умер, — продолжал Артемий. — За ужином. Выпил вина и через несколько минут схватился за горло, побагровел и упал замертво. Бабушка видела это своими глазами — ей было тогда одиннадцать. Она на всю жизнь запомнила, как мачеха спокойно поставила бокал, поднялась и подошла к зеркалу. Ни слезинки, ни крика. Только странное удовлетворение на лице.

У меня мурашки побежали по коже. Зеркало. Бокал. Багровое лицо. Всё в точности как в моём видении! Значит, грузный мужчина в шёлковом халате, которого я видела умирающим, — это и был прадед Артемия, виноторговец Аркадий Воронцов.

— А что было дальше? — не выдержала я.

— Дальше Камилла прибрала к рукам всё состояние, — горько усмехнулся Артемий. — По завещанию, которое прадед, по слухам, подписал незадолго до смерти, всё имущество отходило молодой жене. Бабушку, законную наследницу, родную дочь, попросту выставили на улицу с парой чемоданов. Её приютили дальние родственники, тоже эмигранты, небогатые люди. А Камилла, заполучив деньги, вскоре исчезла — как раз, когда полиция начала ею всерьёз интересоваться.

— И ваша бабушка ничего не смогла доказать?

— Ничего, — Артемий покачал головой. — Доказательств не было. Отравление редким ядом, который не оставляет следов. Завещание, оформленное по всем правилам. Свидетелей нет — кроме перепуганной одиннадцатилетней девочки, чьим словам никто не придал значения. Бабушка выросла, вышла замуж, переехала в конце концов обратно в Россию, родила мою маму, потом появился я. И всю жизнь — всю жизнь, понимаете? — она твердила про этот флакон. Говорила, что мачеха держала яд именно в нём, в своих знаменитых духах. Говорила: если бы только найти флакон, доказать, что в нём яд, — можно было бы восстановить справедливость, признать завещание ничтожным, вернуть украденное наследство законным потомкам.

— И вы всё это время искали флакон, — тихо проговорила я.

— Всю сознательную жизнь, — кивнул Артемий, и глаза его блеснули. — Бабушка умерла десять лет назад, так и не дождавшись справедливости. Но я обещал ей у смертного одра, что найду этот проклятый флакон. И я искал. По антикварным лавкам, по аукционам, по коллекционерам всего мира. След его терялся ещё в довоенные годы. И вот наконец — этот аукцион. Я был уверен, что куплю его. У меня были отложены деньги, последние сбережения. Но...

— Но появилась я, — закончила я за него. — И перебила цену.

— Да, — Артемий смущённо опустил глаза. — Понимаете, у меня был жёсткий потолок. Больше определённой суммы я просто не мог себе позволить. А вы всё поднимали и поднимали. И тогда... тогда я растерялся. Понял, что флакон уплывает у меня из рук на последних метрах. Я был в таком отчаянии, что выскочил из зала, чтобы не видеть, как мечту всей жизни покупает посторонний человек. Простите, если напугал вас тогда взглядом. Я не со зла. Просто сердце разрывалось.

Вот оно что! Так это он был тем самым господином в чёрном пальто? Я вгляделась пристальнее. Нет, не сходится. Тот был высокий, худой, мрачный, лет за сорок, с нездоровым бледным лицом. А этот — молодой, открытый, с честными глазами, и пальто на нём не чёрное, а серая куртка.

— Постойте, — насторожилась я. — А пальто? На аукционе был мужчина в чёрном пальто, высокий, худой, бледный. Это вы?

Артемий нахмурился, припоминая.

— Нет, — медленно произнёс он. — На мне была вот эта самая куртка. А про мужчину в чёрном пальто... да, я, кажется, заметил такого. Он сидел в дальнем углу и тоже торговался за флакон, верно? Я ещё подумал — надо же, как много охотников на эту вещицу. Но я его не знаю. Первый раз видел.

Меня прошиб холодный пот. Если Артемий не тот господин в чёрном пальто — значит, за флаконом охотятся как минимум двое. Артемий, внук жертвы, ищущий справедливости. И кто-то ещё — тот самый зловещий тип, что следил за мной от дома Стрешнева и, очевидно, влез ко мне в квартиру в моё отсутствие. Но кому ещё, кроме потомков жертв, мог понадобиться столетний флакон?

И тут меня осенило. Стрешнев же говорил! «Есть люди, которые гоняются за ним ради совсем других целей. Этот флакон — улика, способная перевернуть очень многое. И кое-кому крайне невыгодно, чтобы оно всплыло на свет божий».

— Артемий, — медленно проговорила я, — а скажите-ка. Если наследство вашего прадеда вернут законным потомкам — то есть вам, — то кто-то ведь его лишится? Кто сейчас владеет этими деньгами, этим имуществом?

Молодой человек посмотрел на меня с уважением.

— А вы сообразительны, Ванда Аркадьевна, — сказал он. — В самую точку. После исчезновения Камиллы её состояние — а это, между прочим, капиталы трёх её жертв, целое богатство — со временем перешло к её дальним родственникам. У Камиллы был, кажется, племянник, а у того — свои потомки. Сейчас всем этим наследством, превратившимся за сто лет в весьма солидный капитал, владеет одна семья. Богатая, влиятельная. И если выяснится, что состояние нажито убийствами, что завещание моего прадеда было выбито обманом и ядом, — они потеряют всё. До последней копейки. И вдобавок на их фамильном имени навеки повиснет клеймо.

— Вот вам и господин в чёрном пальто, — пробормотала я. — Или, скорее, тот, кто его нанял.

Теперь всё вставало на свои места. Загадочный незнакомец охотился за флаконом не из любви к парфюмерии и не ради справедливости. Он — или те, на кого он работал, — стремился заполучить улику, чтобы уничтожить её. Чтобы навсегда похоронить тайну Камиллы Ланглуа и сохранить за собой неправедно нажитое богатство. И ради этого он был готов на всё. В том числе и на взлом моей квартиры. А может, и на кое-что похуже.

Я приняла решение. Откинула второй замок и распахнула дверь.

— Входите, Артемий, — сказала я. — Кажется, нам с вами надо серьёзно поговорить. И, кажется, мы с вами теперь в одной лодке.

Артемий благодарно улыбнулся и шагнул через порог. И в тот же миг я уловила исходящий от него запах — чистый, простой, без всякого одеколона, лишь лёгкая нота свежевыстиранной рубашки и мятной жвачки. Это был не тот запах, что витал в моей мастерской после взлома. Не табак, не дрянной мускус. Значит, Артемий говорил правду — в квартиру лазил не он.

— Чаю? — предложила я, ведя гостя на кухню. — А заодно я расскажу вам, что случилось со мной, когда я открыла этот флакон. Вы, может, и не поверите. Но вы единственный человек, кроме одного старого чудака, который, кажется, способен меня понять.

Мы сели за стол. Маркиз, оценив гостя своим кошачьим чутьём, вальяжно вспрыгнул ему на колени — а уж коту я доверяла больше, чем себе. И за чашкой крепкого чая я поведала Артемию всё: про обморок, про видение отравления, про лицо женщины в зеркале, про чужую память, поселившуюся во мне. Он слушал, бледнея, и под конец прошептал:

— Бабушка рассказывала точь-в-точь то же самое. Зеркало, бокал, багровое лицо. Вы видели смерть моего прадеда, Ванда Аркадьевна. Его глазами... нет, её глазами. Глазами убийцы.

— Значит, флакон выбрал нас обоих, — тихо сказала я. — Вас — чтобы найти. Меня — чтобы вспомнить. А теперь нам нужно превратить мою память и вашу семейную историю в твёрдое доказательство. Стрешнев дал мне адрес химика. Завтра же едем в лабораторию. Если в флаконе и впрямь сохранился яд — у нас будет улика, против которой не устоит никакой господин в чёрном пальто.

Артемий сжал мою руку. Глаза его были полны слёз и надежды.

А за окном, в сгущающихся сумерках, у соседнего подъезда снова мелькнула высокая худая фигура в чёрном пальто. Я заметила её краем глаза — и поняла, что времени у нас в обрез.