Мария Марцева – Детективные истории. Тайна выпускного 1989 года (страница 13)

Бутик быстро прославился. Ко мне потянулись ценители — те, кто понимал, что аромат — это не просто приятный запах, а целая история, эмоция, воспоминание. Я создавала духи по индивидуальным заказам, угадывая по человеку, что ему нужно, как когда-то угадывала спрятанную в шкафу конфету. Стрешнев, ставший моим добрым другом и частым гостем, говорил, что у меня дар, и что грех такой дар зарывать в землю.

Артемий заходил ко мне почти каждую неделю — то просто поболтать за чашкой чая, то посоветоваться о делах. А Маркиз, царственно возлежавший на бархатной подушке у кассы, признал в нём своего и встречал благосклонным мурлыканьем. Что между нами было — дружба или нечто большее, — об этом я, пожалуй, умолчу. Дама моих лет имеет право на маленькие тайны.

А знаменитый флакон Камиллы Ланглуа я после суда передала в музей — пусть стоит под стеклом, и пусть люди знают его страшную историю. Иногда я прихожу туда, останавливаюсь перед витриной и смотрю на хрустальные грани, играющие в музейном свете. Видения больше никогда не возвращались. Чужая память, отомщённая и упокоенная, оставила меня в покое.

Но один-единственный раз, в день открытия бутика, я составила особенный аромат. Тубероза, иланг-иланг, гвоздика, корица — точь-в-точь как у Камиллы. Только вместо горькой ноты яда я добавила на самое донышко каплю свежести и света — ноту прощения и справедливости. Этот аромат я не пускаю в продажу. Он мой личный. В память о девочке, потерявшей отца, о женщине, всю жизнь искавшей правды, и о хрустальном флаконе, который однажды летним утром на пыльном аукционе выбрал меня, чтобы рассказать свою историю.

Папа был прав. Из меня всё-таки вышла неплохая ищейка. Только шла я по следу не преступника, а запаха. И этот след привёл меня к правде.

Кулон с двойным дном

Глава 1. Подарок от пациента

Меня зовут Бронислава Курзенкова, и работаю я стоматологом-гигиенистом в небольшой, но вполне приличной клинике в центре Москвы. Должность, прямо скажем, не самая героическая — я не вырываю зубы, не ставлю коронки и не лечу страшные флюсы. Я чищу. Снимаю налёт, полирую эмаль, обучаю взрослых людей правильно держать зубную щётку, что, поверьте мне, задача порой не из лёгких. Бывает, сидит передо мной солидный мужчина, директор завода или там профессор, а орудует щёткой так, будто красит забор. Но я не жалуюсь. Работа спокойная, чистая, люди ко мне идут охотно — а всё потому, что руки у меня лёгкие и характер общительный. С пациентом я и поговорю, и пошучу, и про погоду, и про политику, и про невестку соседкину. За час, что человек проводит в моём кресле, я успеваю выведать у него всю подноготную, причём он сам и не замечает, как выкладывает мне свои секреты. Покойная бабушка говорила, что мне бы в разведку идти, а не в зубные феи. Но судьба распорядилась иначе.

Жила я одна — если не считать кота Барсика, существа толстого, рыжего и наглого до невозможности. Замужем побывать успела, но недолго: муж оказался любителем погулять на стороне, и я, недолго думая, указала ему на дверь. С тех пор вот уже семь лет наслаждаюсь одиночеством, которое, надо сказать, мне очень даже по душе. Никто не разбрасывает носки, никто не храпит, никто не учит меня жить. Красота.

Среди моих пациентов был один особенно мне симпатичный старичок — Эраст Поликарпович Лиственный. Пожилой ювелир, лет под восемьдесят, но бодрый, подтянутый, с тонкими аристократическими чертами лица и удивительно живыми, молодыми глазами. Ходил он ко мне регулярно, раз в полгода, на профилактическую чистку, и каждый его визит превращался для меня в маленький праздник. Эраст Поликарпович был кладезем историй. Он рассказывал про старинные украшения, прошедшие через его руки, про знаменитых клиентов, про камни, у каждого из которых, по его словам, была своя душа и своя судьба. Я слушала, разинув рот, забывая порой про полировочную пасту.

— Бронислава, голубушка, — говорил он своим мягким, чуть надтреснутым голосом, — украшение — это ведь не просто железка с камушком. Это память. Это любовь, застывшая в металле. Иное колечко больше расскажет о человеке, чем толстенный том воспоминаний.

В тот октябрьский день Эраст Поликарпович пришёл на приём какой-то странный. Обычно весёлый и словоохотливый, он был задумчив, рассеян, то и дело умолкал на полуслове и поглядывал на дверь, будто кого-то опасался. Я, конечно, заметила перемену — от меня вообще мало что укрывается, — но расспрашивать постеснялась. Мало ли, может, давление скачет или с родственниками поссорился. У стариков, знаете ли, поводов для печали хватает.

Закончив чистку, я, как обычно, подала ему стаканчик воды для полоскания и принялась заполнять карту. И тут Эраст Поликарпович вдруг произнёс:

— Бронислава, голубушка, у меня к вам просьба. Не сочтите за дерзость.

— Слушаю вас, Эраст Поликарпович, — отозвалась я, отрываясь от бумаг.

Старик порылся во внутреннем кармане пиджака и извлёк маленький бархатный мешочек, потёртый, явно очень старый. Он развязал шнурок, и на его ладонь скользнул кулон. Я ахнула. Это была изумительная вещица — серебряный медальон в форме сердца, тонкой, искусной работы, покрытый затейливым растительным узором, с крошечным голубоватым камешком в центре. От него веяло стариной, благородством, какой-то затаённой грустью.

— Возьмите, — сказал Эраст Поликарпович, протягивая мне кулон. — Это вам. В благодарность.

— Что вы, что вы! — замахала я руками. — Я не могу принять такую дорогую вещь! Это же явно антиквариат, ему цены нет!

— Можете и примете, — мягко, но твёрдо настоял старик. — Вы, голубушка, скрасили мне последние годы своими чистками и беседами. Я ведь одинок, как перст. Поговорить толком не с кем. А с вами — душа отдыхает. Так что не обижайте старика отказом. Этому кулону нужна добрая хозяйка. И, поверьте, лучшей хозяйки, чем вы, мне не сыскать.

Что-то в его тоне меня насторожило. Слишком уж торжественно, слишком уж окончательно он это произнёс — будто прощался. Я хотела было возразить, но Эраст Поликарпович уже поднялся, бережно сжал мою руку в своих сухих, тёплых ладонях и заглянул мне в глаза с какой-то странной, почти умоляющей серьёзностью.

— Берегите его, Бронислава, — сказал он тихо. — Очень берегите. В нём... в нём заключено больше, чем кажется. Гораздо больше. Если со мной что-то случится — а в моём возрасте всякое случается, — вспомните мои слова.

— Эраст Поликарпович, голубчик, да что с вами стрясётся? — попыталась я отшутиться, хотя по спине пробежал неприятный холодок. — Вы ещё меня переживёте, вон какой бодрый!

Старик грустно улыбнулся, ничего не ответил, надел шляпу и вышел. А я осталась стоять с кулоном в руке, провожая взглядом его сутулую спину, и на душе у меня было отчего-то тревожно. Я подошла к окну и увидела, как Эраст Поликарпович вышел из клиники, остановился на тротуаре, опасливо огляделся по сторонам — и быстро, почти бегом для его лет, засеменил прочь. А чуть поодаль, от стены соседнего дома, отделилась мужская фигура и неспешно двинулась следом. Я не разглядела лица — только то, что человек был высок и одет в тёмную куртку. «Показалось, — сказала я себе. — Мало ли прохожих». Но тревога не отпускала.

Весь оставшийся рабочий день кулон пролежал у меня в кармане халата, и я то и дело трогала его пальцами, ощущая прохладную гладкость серебра. Вещица была явно непростая. И слова старика — «в нём заключено больше, чем кажется» — не шли у меня из головы.

Вечером, вернувшись домой, я первым делом покормила орущего благим матом Барсика, а потом устроилась на диване, чтобы как следует рассмотреть подарок. Я включила настольную лампу, надела очки и принялась изучать медальон. Серебро потемнело от времени, узор был тонок и изящен — переплетение листьев и цветов, среди которых притаились крошечные буковки. Я пригляделась. Латиница. «B.» — и завитушка, не то вензель, не то ещё одна буква. Камешек в центре оказался, как я теперь разглядела, голубоватым топазом, а может, и аквамарином — в камнях я не сильна.

Медальон, судя по форме, должен был открываться — у таких вещиц обычно внутри хранят портреты или локоны любимых. Я попробовала поддеть крышечку ногтем, но та не поддавалась. Видно, замочек заело за давностью лет. Я повозилась минут десять, боясь повредить тонкую работу, но так и не сумела открыть. Махнула рукой, повесила кулон на цепочку, которую отыскала в своей шкатулке, и убрала на тумбочку у кровати. «Завтра отнесу в мастерскую, пусть почистят и починят замочек», — решила я.

Ночью мне приснился странный сон. Будто стою я в незнакомой комнате, заставленной старинной мебелью, а напротив — молодая красивая женщина в платье старомодного покроя. Она печально смотрит на меня и что-то говорит, беззвучно шевеля губами, и тянет ко мне руку. А на шее у неё — тот самый медальон. Я силюсь разобрать слова, наклоняюсь ближе — и вдруг женщина исчезает, а вместо неё передо мной возникает лицо Эраста Поликарповича, искажённое страхом. «Беги, Беатриса! — кричит он. — Беги, спасайся!» И тут я проснулась.

Сердце колотилось как бешеное. В комнате было темно и тихо, лишь Барсик сопел в ногах да за окном шумел ветер. Я перевела дух, успокаивая себя, что это всего лишь сон, навеянный странным поведением старика. И вдруг услышала тихий, отчётливый щелчок.