Мария Марцева – Детективные истории. Тайна выпускного 1989 года (страница 8)

Но об этом — в следующей главе.

Глава 2. Видение или память?

Утро понедельника началось для меня отвратительно. Я проснулась с тяжёлой головой, словно накануне выпила лишнего, хотя за всю прошлую неделю не притронулась к спиртному. Маркиз сидел на подоконнике и укоризненно поглядывал на меня жёлтыми глазами — мол, заспалась, хозяйка, а кота кормить кто будет?

Но не голова и не голодный кот тревожили меня сильнее всего. Едва я открыла глаза, как видение, мучившее меня всю ночь, вернулось — да не просто вернулось, а развернулось передо мной во всех подробностях, словно кто-то прокрутил в моей голове кадры старого, но удивительно чёткого фильма.

Я лежала неподвижно, боясь спугнуть наваждение, и смотрела. Смотрела не своими глазами — чужими. Я знала это совершенно точно, хотя объяснить, откуда взялась эта уверенность, не могла. Передо мной была та самая роскошная комната. Теперь я различала её во всех деталях: высокие потолки с лепниной, тяжёлые портьеры цвета бордо, перехваченные золотыми шнурами, хрустальную люстру, в гранях которой дробился свет, большое зеркало в резной раме. За окном виднелись крыши незнакомого города, островерхие, с печными трубами, а вдалеке — ажурный силуэт, который я, хоть и никогда не бывала за границей, безошибочно узнала. Эйфелева башня. Париж.

Я — то есть та, чьими глазами я смотрела, — сидела за туалетным столиком и держала в руке хрустальный флакон. Тот самый. Мой флакон. Тонкие пальцы с безупречным маникюром, унизанные перстнями, отвинчивали пробку-цветок. Я почувствовала аромат — тот же цветочно-пряный аромат туберозы и гвоздики. А потом эти изящные пальцы проделали нечто странное: они капнули несколько капель из флакона не на запястье, не за ушко, как делают, душась, а в высокий хрустальный бокал с тёмно-красным вином.

Сердце моё — и моё, и той, чужой женщины, — забилось часто-часто. В дверь постучали. В комнату вошёл мужчина — немолодой, грузный, с проседью в усах, в дорогом шёлковом халате. Он что-то говорил, улыбался, а женщина улыбалась ему в ответ и протягивала бокал. Тот самый бокал.

Мужчина выпил. Сначала ничего не происходило — он продолжал улыбаться и говорить. А потом улыбка сползла с его лица, оно побагровело, он схватился за горло, захрипел и рухнул на ковёр — прямо туда, под хрустальную люстру. Тело его выгнулось дугой, по комнате поплыл тот самый горьковато-миндальный запах, теперь уже резкий, отчётливый, ни с чем не сравнимый. Запах смерти.

А женщина — та, чьими глазами я всё это видела, — не закричала, не бросилась на помощь. Она спокойно поставила пустой бокал на столик, поднялась, оправила платье и подошла к зеркалу. И я, Ванда Лопухова, впервые увидела её лицо — отражённое в резной раме. Красивое, холодное лицо с тонкими губами, изогнутыми в едва заметной усмешке, с большими тёмными глазами, в которых не было ни капли раскаяния. Только удовлетворение. Только торжество.

Я закричала и подскочила на кровати. Видение разлетелось вдребезги, как тот самый хрустальный бокал, если бы его уронили на пол. Маркиз с перепугу свалился с подоконника и юркнул под шкаф. Я сидела, тяжело дыша, вся в холодном поту, и смотрела на свои дрожащие руки.

— Господи, — прошептала я. — Да что же это такое творится?

Я не была мнительной особой. Никогда не верила ни в гадалок, ни в гороскопы, ни в прочую чепуху, которой так увлекаются скучающие дамы моего возраста. Я была человеком практическим, привыкшим доверять только тому, что можно увидеть, потрогать, понюхать. Но то, что происходило со мной со вчерашнего вечера, не лезло ни в какие рамки. Я видела убийство. Чётко, подробно, в красках и запахах. Убийство, которого я не могла видеть, потому что произошло оно — если оно вообще произошло — почти сто лет назад в Париже, в городе, где я отродясь не бывала.

Кое-как успокоившись, я поднялась, накормила обиженного Маркиза и заварила себе кофе покрепче. Руки всё ещё дрожали. Я села за кухонный стол и попыталась рассуждать здраво, как меня учил покойный папа: разложить всё по полочкам, отделить факты от домыслов.

Факт первый: я купила на аукционе старинный флакон французских духов двадцатых годов с надписью «Camille» и «Paris».

Факт второй: открыв флакон и вдохнув аромат, я потеряла сознание на пять минут.

Факт третий: с тех пор меня преследует одно и то же видение — сцена отравления в роскошной парижской комнате, причём вижу я её глазами женщины-отравительницы.

«Допустим, — рассуждала я, отхлёбывая кофе, — допустим, в старых духах содержалось какое-то вещество, вызывающее галлюцинации. Эфирные масла, между прочим, штука серьёзная — некоторые в больших дозах и до обморока довести могут, и видения вызвать. Шалфей, полынь, мускатный орех — да мало ли. Может, я просто надышалась паров, и разыгравшееся воображение нарисовало мне всю эту красивую парижскую жуть».

Версия была разумная, логичная и совершенно меня не убеждала. Потому что галлюцинация — это бессвязный набор образов, обрывки, мешанина. А то, что я видела, было цельным, последовательным, до жути реальным. Я помнила вес флакона в чужой руке, помнила, как холодил кожу хрустальный бокал, помнила скрип паркета под ногами умирающего мужчины. Так не выдумывают. Так — вспоминают.

И тут меня осенило. Я вскочила так резко, что едва не опрокинула чашку с кофе. А что, если это и есть воспоминание? Не моё — чужое. Что, если аромат, заточённый во флаконе почти на сто лет, каким-то непостижимым образом сохранил в себе память о том, что происходило вокруг него? Ведь говорят же, что запах — самый сильный якорь для памяти. Стоит уловить аромат маминых духов или бабушкиных пирогов — и тебя мгновенно уносит на десятилетия назад, во всех подробностях. А я с моим феноменальным нюхом, с моей особенной чувствительностью к запахам — что, если я сумела не просто унюхать аромат, а считать с него запечатлённую память? Как игла считывает звук с бороздок старой пластинки.

Мысль была безумной. Совершенно ненаучной, дикой, фантастической. Но она объясняла всё. И чем дольше я её обдумывала, тем больше она мне нравилась — той странной, тревожной привлекательностью, какой обладают порой самые невероятные догадки.

Я отставила кофе и решительно направилась в мастерскую. Флакон стоял на верхней полке, там, где я его вчера оставила, — невинный, прекрасный, играющий хрустальными гранями в лучах утреннего солнца. Я смотрела на него с опаской, как на спящую змею.

— Ну что, красавец, — проговорила я вслух, — кому же ты принадлежал? И кого отравила твоя хозяйка?

Флакон, разумеется, молчал. Зато заговорила моя память — точнее, та чужая память, что поселилась во мне. Стоило мне взглянуть на флакон, как перед глазами снова мелькнуло лицо женщины из зеркала. Холодное, красивое, торжествующее. И вместе с лицом всплыло имя — отчётливое, ясное, будто кто-то прошептал его мне на ухо. Камилла.

Я вздрогнула. Имя с этикетки. «Camille». Так звали хозяйку духов. И, судя по всему, она была убийцей.

Весь день я не могла найти себе места. Бросалась то к флакону, то прочь от него. Пыталась работать — составить заказанный композицию для постоянной клиентки, — но руки не слушались, нос отказывался различать привычные ноты, а перед глазами то и дело вставала проклятая парижская комната. К вечеру я была вымотана так, словно разгрузила вагон угля.

И видения становились всё назойливее. Теперь они приходили не только когда я смотрела на флакон или закрывала глаза. Они подстерегали меня внезапно, среди бела дня. Я мыла посуду — и вдруг чувствовала на пальцах тяжесть чужих перстней. Я гладила Маркиза — и вдруг под рукой ощущала не мягкую кошачью шерсть, а гладкий шёлк бордовой портьеры. Я заваривала чай — и вдруг в ноздри ударял горьковато-миндальный запах, и я видела, как багровеет лицо умирающего мужчины.

Это сводило с ума. Буквально. Я уже всерьёз начала опасаться за свой рассудок. Может, права была та версия про галлюцинации, и я попросту травлюсь парами старых духов, потихоньку сходя с ума? Может, нужно не загадки разгадывать, а к доктору бежать?

Но какое-то внутреннее чутьё — то самое, что папа называл «нашей ищейкой», — упрямо твердило: нет, Ванда, ты не сумасшедшая. Ты на пороге чего-то очень важного. Кто-то почти сто лет назад совершил страшное преступление и остался безнаказанным. И теперь, волею судьбы и через посредство хрустального флакона, эта тайна досталась тебе. А значит, и распутать её — твоё дело.

Поздним вечером, сидя за кухонным столом всё с той же остывшей чашкой кофе, я приняла решение. Я не пойду к доктору — по крайней мере, пока. Я докопаюсь до истины. Узнаю, кто такая Камилла, кого и почему она отравила, как её флакон попал в Москву и оказался на аукционе. А заодно, может быть, пойму, отчего так странно вёл себя тот господин в чёрном пальто, что торговался за флакон, а потом сбежал, наградив меня недобрым взглядом. Сдаётся мне, неспроста он так суетился. Знал он что-то про этот флакон. Знал и боялся.

Но с чего начать? Я не историк, не сыщик. Я простой парфюмер из московского полуподвала. Французского толком не знаю, в архивах рыться не умею. Мне нужен человек сведущий — тот, кто разбирается в старинной парфюмерии, в её истории, в этих витиеватых этикетках и забытых рецептурах.