Мария Марцева – Детективные истории. Тайна выпускного 1989 года (страница 7)

В тот день я бродила между столами, заставленными всяческим добром, и вдруг замерла как вкопанная. На бархатной подушечке под стеклянным колпаком стоял флакон. Не просто флакон — это было настоящее произведение искусства. Гранёное хрустальное тело переливалось всеми цветами радуги, пробка в форме распустившегося цветка была украшена крошечными золотыми тычинками, а на этикетке, потёртой и пожелтевшей от времени, угадывалась витиеватая французская надпись.

— Что это за прелесть? — спросила я у распорядителя, кругленького мужчины с пышными усами по фамилии Селёдкин.

— А, это, — оживился он, поглаживая усы. — Французские духи, двадцатые годы прошлого века. Подлинник, между прочим. Привезены из Парижа. Внутри даже сохранилась часть содержимого. Большая редкость, Ванда Аркадьевна, большая редкость!

Я наклонилась к стеклянному колпаку, и сердце моё забилось чаще. Флакон двадцатых годов, с сохранившимся содержимым! Для парфюмера это всё равно что для археолога — нетронутая гробница фараона. Запахи той эпохи давно канули в Лету, рецептуры утеряны, а тут — живое свидетельство, аромат, который вдыхали изящные дамы почти сто лет назад.

— И сколько же за него хотят? — осторожно поинтересовалась я.

Селёдкин назвал стартовую цену, и я мысленно охнула. Сумма была изрядная, но не запредельная. Как раз та заначка, что я копила на новый перегонный аппарат. «Эх, была не была, — подумала я. — Аппарат подождёт, а такой флакон второй раз в жизни не встретится».

Торги начались после полудня. Я заняла место в третьем ряду, крепко сжимая в потной ладошке табличку с номером. Когда дошла очередь до моего флакона, я вся подобралась, словно охотничья собака перед прыжком.

— Лот номер сорок семь, — провозгласил Селёдкин. — Флакон французских духов, тысяча девятьсот двадцатые годы. Начальная цена...

Я тут же подняла табличку. Тут же поднял свою и какой-то господин в дальнем углу зала — высокий, худой, в чёрном пальто, с лицом бледным и каким-то нездорово напряжённым. Цена поползла вверх. Я поднимала табличку, он поднимал свою. Сердце моё колотилось как сумасшедшее. Сумма уже подбиралась к опасной черте, за которой моя заначка превращалась в долги.

И вдруг произошло нечто странное. Господин в чёрном пальто, который, казалось, готов был биться за флакон до последнего, внезапно опустил табличку, поднялся и быстрым шагом вышел из зала, бросив на меня напоследок такой тяжёлый, мрачный взгляд, что у меня мурашки побежали по спине.

— Продано! — стукнул молоточком Селёдкин. — Лот номер сорок семь уходит даме из третьего ряда!

Я не помнила себя от радости. Дрожащими руками отсчитала деньги, расписалась в нужных бумагах и получила заветный флакон, любовно завёрнутый в мягкую бумагу. Прижимая покупку к груди, словно младенца, я выпорхнула из душного зала на улицу.

Странного господина в чёрном пальто нигде не было видно. И слава богу, подумала я, уж больно недобрый был у него взгляд.

Домой я летела как на крыльях. Жила я одна — с мужем разошлась лет пять назад, детьми обзавестись не успели, а из всей живности держала только толстого рыжего кота по кличке Маркиз, существо ленивое и наглое, но по-своему милое. Маркиз встретил меня у порога недовольным мявом, требуя ужина, но мне было не до него. Я скинула пальто, прошла в свою мастерскую — тесную комнатушку, заставленную колбами, пробирками, мензурками и сотнями пузырьков с эфирными маслами, и эссенциями — и бережно водрузила флакон на рабочий стол.

— Ну, здравствуй, красавец, — прошептала я. — Покажи мне свои секреты.

Под лампой флакон заиграл ещё ярче. Я долго любовалась его гранями, разглядывала пожелтевшую этикетку, пытаясь разобрать стёршуюся надпись. Различить удалось лишь два слова: «Camille» и, кажется, «Paris». Камилла. Париж. Имя дамы и город, где, должно быть, эти духи были созданы. Я представила себе изящную парижанку двадцатых годов — с короткой стрижкой, в платье с заниженной талией, с длинным мундштуком в тонких пальцах. Какой она была? Чем жила? Кого любила?

Любопытство жгло меня изнутри. Я понимала, что открывать столетний флакон — затея рискованная. Содержимое могло испортиться, выдохнуться, превратиться в дурно пахнущую жижу. Но устоять я не могла. Желание вдохнуть аромат давно ушедшей эпохи оказалось сильнее доводов рассудка.

Я взялась за пробку-цветок. Она поддавалась туго — видно, за сто лет хрусталь намертво прикипел к горлышку. Я повертела её осторожно, влево-вправо, чувствуя, как пробка нехотя проворачивается. И вот наконец раздался едва слышный хлопок, и пробка вышла из горлышка.

В тот же миг комнату наполнил аромат.

О, что это был за аромат! Описать его обычными словами я не в силах — для этого пришлось бы изобрести новый язык. Сначала повеяло чем-то цветочным — туберозой, иланг-илангом, тяжёлыми, дурманящими белыми цветами. Затем сквозь цветочную вуаль пробились ноты пряные, тёплые — гвоздика, корица, что-то смолистое. А под ними, в самой глубине, таилось нечто странное, едва уловимое — горьковатое, металлическое, чуть-чуть отдающее миндалём. Этот последний оттенок не вязался с остальными, выбивался из общей гармонии, как фальшивая нота в прекрасной мелодии.

Я наклонилась ближе и вдохнула полной грудью, стараясь распознать эту загадочную ноту.

И вот тут-то всё и случилось.

Комната вдруг поплыла перед глазами. Цветочно-пряный аромат стал невыносимо густым, обволакивающим, он будто проник не только в мои ноздри, но и в самый мозг. Стены мастерской закружились, колбы и пузырьки слились в разноцветную карусель, лампа над столом вспыхнула ослепительно ярко — а потом резко погасла. Я почувствовала, как ноги мои подкашиваются, как пол уходит из-под ног, и успела только ухватиться рукой за край стола, прежде чем провалиться в чёрную, душную пустоту.

Сколько я пробыла без сознания, я не знала. Очнулась я на полу мастерской. Голова раскалывалась, во рту стоял странный горьковатый привкус, а перед глазами всё ещё плыли разноцветные пятна. Надо мной, склонившись, сидел Маркиз и обеспокоенно мяукал, тычась мокрым носом мне в щёку.

— Маркиз, — простонала я, с трудом приподнимаясь, — что это было?

Я взглянула на часы и обомлела. С того момента, как я открыла флакон, прошло ровно пять минут. Всего пять минут — а мне показалось, будто я провела в забытьи целую вечность. И что самое странное — в этой вечности я что-то видела. Что-то яркое, отчётливое, тревожное. Какую-то комнату, не мою, чужую. Роскошную, с тяжёлыми портьерами и хрустальной люстрой. И ещё... ещё там был кто-то. Кто-то лежал. И был запах. Тот самый горьковато-миндальный запах, что таился в глубине аромата.

Я помотала головой, отгоняя наваждение. «Перенюхала, — сказала я себе. — Старые духи, наверное, выделили какие-нибудь пары, вот голова и закружилась. Всякое бывает. Надо проветрить мастерскую и впредь быть осторожнее».

Дрожащими руками я заткнула флакон пробкой и отставила его подальше, на верхнюю полку. Распахнула форточку, впуская в комнату свежий вечерний воздух. Маркиз, успокоившись, важно прошествовал на кухню — намекать на ужин.

Я поднялась, держась за стену, и поплелась следом за котом. Сердце всё ещё колотилось, в голове гудело. Но больше всего меня тревожило не плохое самочувствие, а то странное видение. Роскошная комната, хрустальная люстра, кто-то лежащий на полу. И этот запах смерти — да-да, теперь я отчётливо понимала, что горьковато-миндальная нота пахла именно смертью, хотя откуда мне было знать, как пахнет смерть?

Я насыпала Маркизу корма, заварила себе крепкого чаю и присела на табурет, обхватив горячую чашку ладонями. За окном сгущались сумерки. Старый московский двор погружался в темноту, в соседних окнах зажигались огни. Всё было обыденно, спокойно, привычно. И только во мне самой что-то изменилось — словно открытый флакон выпустил на волю не только аромат столетней давности, но и нечто гораздо большее. Нечто, что мне ещё предстояло понять.

Я отхлебнула чаю и поморщилась — горьковатый привкус во рту никак не проходил. И вдруг мне вспомнился тот странный господин в чёрном пальто, что так настойчиво торговался за флакон, а потом внезапно бросил всё и сбежал, наградив меня мрачным взглядом. Почему он ушёл? Чего испугался? И почему этот невзрачный, в сущности, флакончик вызвал такой ажиотаж?

«Завтра, — решила я. — Завтра на свежую голову во всём разберусь. А сейчас спать».

Но заснуть в ту ночь мне было не суждено. Стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором снова и снова всплывала та роскошная комната с хрустальной люстрой. И с каждым разом картинка становилась всё чётче, всё подробнее. Я уже различала узор на портьерах, блеск серебряных подсвечников, тонкую руку с перстнем, протягивающую кому-то бокал с вином...

Я и не подозревала тогда, лёжа без сна в своей постели и слушая мерное урчание привалившегося к боку Маркиза, что покупка старинного флакона перевернёт всю мою размеренную жизнь. Что аромат, заточённый в хрустальном плену почти на столетие, хранит в себе страшную тайну. И что мне, Ванде Лопуховой, парфюмеру-самоучке с необыкновенным носом, предстоит эту тайну разгадать.

А пока я просто лежала и вдыхала растворённый в воздухе квартиры остаточный аромат — цветочный, пряный и с той самой горьковатой ноткой на самом донышке. Ноткой, которая, как я очень скоро узнаю, называется красивым словом и означает страшную вещь.