Мария Марцева – Детективные истории. Тайна антикварного самовара (страница 8)

— За канарейку, — расплылся в улыбке Меньшов. — Согласитесь, щедрое предложение. Птичка милая, но, право, не стоит таких сантиментов. А вы поправите свои дела, расширите бизнес. Все будут счастливы.

Признаюсь, на секунду я заколебалась. Сумма кружила голову. Но потом я вспомнила вчерашнего очкарика, тревожную трель Маэстро, записку «береги как зеницу ока» — и здравый смысл взял верх. Никто не платит целое состояние за обычную птицу. Значит, дело тут совсем не в пении.

— Спасибо за предложение, господин Меньшов, — твёрдо сказала я, отодвигая чек обратно. — Но птица не продаётся. Ни за какие деньги.

Улыбка медленно сползла с его лица. На мгновение в глазах мелькнуло что-то хищное, цепкое — точно такое же, как у вчерашнего гостя. Эти двое явно были одного поля ягоды.

— Жаль, — протянул он, пряча книжку. — Очень жаль. Знаете, Маргарита Львовна, я ведь человек настойчивый. И не привык получать отказы.

— Придётся привыкнуть, — пожала я плечами, хотя сердце колотилось.

Меньшов вздохнул, обвёл взглядом магазин — фиалки, розы, сухие букеты под потолком, деревянные стеллажи.

— Красиво у вас тут, — задумчиво произнёс он. — Уютно. Только знаете, что меня всегда печалит в подобных заведениях? Пожароопасность. Сухие цветы, деревянные полки, проводка старая… Достаточно одной искры. — Он покачал головой с притворным сожалением. — Вот, к слову, прежний владелец этой вашей пташки. Жил себе, поживал, никому не мешал. А потом — пожар. Дом сгорел дотла. Бедняга едва успел птичку из огня вынести. Печальная история.

Меня будто холодной водой окатили.

— Вы мне угрожаете? — тихо спросила я.

— Что вы, что вы! — всплеснул он руками. — Я просто рассказываю поучительную историю. О том, как важно беречь себя и своё имущество. И вовремя расставаться с вещами, которые приносят несчастье. — Он направился к выходу, но у двери обернулся. — Подумайте над моим предложением, голубушка. Чек я могу выписать в любой момент. А вот удача — штука переменчивая. Сегодня она есть, а завтра — пых! — и нету. Всего доброго.

Колокольчик звякнул, дверь закрылась. Я осталась стоять, вцепившись в край прилавка побелевшими пальцами.

Пожар у предыдущего хозяина. Значит, Маэстро действительно вынесли из огня. Значит, кто-то уже пострадал из-за этой птицы. И теперь охота идёт за мной.

Дрожащей рукой я набрала Зою.

— Он угрожал поджечь магазин, — выпалила я без предисловий. — Этот Меньшов. Намекал на пожар у прежнего владельца канарейки.

— Стоп, какой Меньшов? — не поняла подруга. — Вчера же был очкарик!

— Это другой! Их двое, представляешь? Толстый и в очках! Целая команда охотников за моей птицей!

В трубке что-то зашуршало.

— Так, Рита, не паникуй, — голос Зои стал собранным. — Слушай, я всю ночь думала про твоего Маэстро. Точнее, про то, как он поёт. И знаешь что? Меня не отпускает одна мысль. Эта его трель… в ней есть что-то знакомое. Структура какая-то неслучайная. Я как музыкант тебе говорю — так птицы сами по себе не поют.

— В смысле? — не поняла я.

— В прямом. Включи-ка ему музыку. Любую. И запиши на телефон, как он будет подпевать. А я приеду — послушаем вместе. У меня абсолютный слух, разберусь.

Я послушно поставила Маэстро на прилавок, сняла ткань и включила радио. Как назло, передавали попсу. Канарейка скривилась — да-да, я готова поклясться, что птица именно скривилась! — и демонстративно отвернулась.

— Привереда, — проворчала я и нашла на телефоне запись симфонии.

Едва зазвучали первые такты, Маэстро ожил. Он встрепенулся, выпрямился и запел — выводя сложнейшие пассажи, точно следуя за оркестром, но при этом добавляя что-то своё. Какие-то ритмичные повторы, странные паузы, чередования высоких и низких нот в определённой последовательности. Я записала всё на телефон, как велела Зоя.

Через сорок минут подруга влетела в магазин — растрёпанная, с нотной тетрадью под мышкой и горящими глазами.

— Давай запись! — потребовала она с порога.

Я протянула телефон. Зоя надела наушники, нахмурилась, прослушала раз, другой, третий. Лицо её менялось на глазах: от любопытства к удивлению, от удивления — к настоящему потрясению.

— Рита, — прошептала она наконец, стягивая наушники. — Ты не поверишь. Это не пение.

— А что же?

— Это шифр. — Зоя плюхнулась на стул, бледная. — Понимаешь, во время учёбы нам один старый профессор рассказывал байку. Будто бы в восьмидесятые контрабандисты, которые переправляли через границу антиквариат и ценные музыкальные инструменты, придумали хитрую систему. Они кодировали информацию в мелодиях. Определённая последовательность нот — это буквы, цифры, координаты. Передавали через концерты, пластинки, даже через певчих птиц, которых обучали выводить нужные «партии». Я думала, это легенда, страшилка для первокурсников. А оказывается…

Она кивнула на Маэстро, который как раз закончил арию и теперь невозмутимо чистил пёрышки.

— Оказывается, что? — у меня пересохло в горле.

— Оказывается, твоя канарейка поёт зашифрованное послание, — выдохнула Зоя. — Я узнала фрагмент. Вот эта повторяющаяся фигура — до-ми-соль-фа-ре — это не из симфонии. Это вставка. Чужеродная. И таких вставок в его песне несколько.

Мы переглянулись. Маэстро поднял головку и невинно чирикнул, склонив её набок.

— Зоя, — медленно проговорила я, — а ты сможешь это расшифровать?

— Одна — вряд ли. Но я знаю, с чего начать. — Подруга вскочила, глаза её азартно блестели. — Тот профессор, что рассказывал нам байку, был дружен с дирижёром нашего оркестра. С Аркадием Вельяминовым. Который, между прочим, пропал без вести полгода назад. Бесследно. Все думали — уехал за границу. А что, если…

— А что, если он и есть прежний хозяин Маэстро, — закончила я за неё похолодевшими губами.

В наступившей тишине Маэстро вдруг запел сам, без всякой музыки. Тихо, печально. И эта мелодия звучала как плач по тому, кто когда-то его любил.

— Нам нужно в консерваторию, — решительно сказала Зоя. — В кабинет Вельяминова. Если там остался хоть какой-то след — дневник, ноты, записи, — мы найдём ключ к шифру. И поймём, во что ты вляпалась.

Я взглянула на канарейку, на запертую дверь, за которой могли поджидать и очкарик, и толстый Меньшов с его спичками. Бежать было некуда. Оставалось только идти вперёд.

— Хорошо, — кивнула я, накрывая клетку тканью. — Едем в консерваторию. Только Маэстро возьмём с собой. Я его тут одного не оставлю — спалят ведь, ироды.

Маэстро под тканью одобрительно свистнул. Кажется, он был полностью со мной согласен.

Глава 3. След ведёт в консерваторию

Дорога до консерватории заняла минут сорок, и все эти сорок минут я ловила себя на том, что верчу головой, как сова на токовище. Каждый прохожий казался мне подозрительным, в каждой чёрной машине мерещился очкарик или толстый Меньшов с коробком спичек наготове. Маэстро ехал в клетке на заднем сиденье Зоиной старенькой «Шкоды», накрытый клетчатым пледом, и время от времени издавал тихие трели — то ли подбадривал нас, то ли репетировал свою шпионскую партию.

— Зоя, а ты уверена, что нас в консерваторию пустят? — спросила я, нервно теребя ремень безопасности. — Мы ведь не студенты и не преподаватели.

— Меня там каждая собака знает, — отмахнулась подруга, лихо вписываясь в поворот. — Я в этом здании полжизни провела. И потом, у меня ключ от служебного входа остался, ещё с тех времён, когда я подрабатывала концертмейстером. Вахтёрша баба Люся меня обожает. Я ей варенье из крыжовника привожу.

Варенье из крыжовника действительно оказалось безотказным пропуском. Баба Люся, грузная женщина с добрым лицом и подозрительно цепким взглядом, расцеловала Зою в обе щеки, подозрительно покосилась на накрытую пледом клетку («Чего это у вас там шевелится?» — «Реквизит, баб Люсь, для перформанса») и пропустила нас внутрь, ворча, что в такое время порядочные музыканты дома сидят, а не по архивам шастают.

Консерватория ночью производила гнетущее впечатление. Длинные коридоры тонули в полумраке, портреты великих композиторов смотрели со стен сурово и неодобрительно, а наши шаги отдавались гулким эхом под высокими потолками. Где-то наверху капала вода, и звук этот в тишине казался зловещим.

— Кабинет Вельяминова на третьем этаже, — шёпотом сообщила Зоя, ведя меня за рукав. — В конце восточного крыла. После его исчезновения там никто не работает. Говорят, ректор всё не решается опечатать — надеется, что Аркадий Семёнович вернётся.

— А ты хорошо его знала? — спросила я.

— Вельяминова-то? — Зоя вздохнула. — Достаточно хорошо. Странный был человек. Гениальный дирижёр, но себе на уме. Вечно ездил на какие-то частные концерты, водил дружбу с антикварами, коллекционерами. Помню, шептались, будто он подрабатывает оценщиком старинных инструментов. А полгода назад просто исчез. Машину его нашли на трассе, пустую. Ни записки, ни следов. Дело закрыли, решили — несчастный случай или сам уехал.

Кабинет Вельяминова мы нашли быстро. Дверь, к моему удивлению, оказалась не заперта — лишь притворена. Зоя толкнула её, и мы вошли.

Внутри царил беспорядок, но какой-то странный, нарочитый. Книги валялись на полу, ящики стола были выдвинуты, ноты рассыпаны по ковру.

— Тут кто-то рылся, — констатировала я, обводя взглядом разгром. — И совсем недавно. Смотри, пыли почти нет.