Мария Марцева – Детективные истории. Тайна антикварного самовара (страница 7)

— Ладно, — вздохнула я. — Раз уж тебя ко мне подбросили, надо хотя бы покормить. Чем там вас, певцов, кормят? Зерном, наверное?

В подсобке нашёлся пакет с семечками для подкормки птиц на улице — я иногда сыпала их синицам на подоконник. Насыпала немного в маленькое блюдце, просунула между прутьями. Канарейка благосклонно клюнула пару зёрнышек, после чего вновь запела.

И вот тут случилась первая странность.

Едва зазвучала трель, как старенький радиоприёмник на полке, настроенный на волну классической музыки, заиграл «Времена года» Вивальди — ту самую «Весну», которую знают даже те, кто от классики далёк, как я от балета. И канарейка преобразилась. Она вытянулась в струнку, прикрыла глазки и запела вместе с оркестром, выводя рулады с таким упоением, будто всю жизнь только этого и ждала.

Я застыла с тряпкой в руке. Птица пела не просто так — она подстраивалась под мелодию, ловила ритм, вторила скрипкам. Это было невероятно.

Но стоило ведущему на радио прервать музыку и заговорить о погоде, как канарейка тут же умолкла, нахохлилась и обиженно отвернулась.

— Ну ты артистка, — восхищённо протянула я. — Меломанка, значит. Будешь Маэстро. Подходит тебе.

Канарейка одобрительно чирикнула, словно соглашаясь с выбором имени.

Весь день я провозилась с заказами, то и дело поглядывая на нового жильца. Маэстро вёл себя прилично: чистил пёрышки, поклёвывал зёрнышки и периодически разражался ариями, как только в эфире появлялась классика. Покупатели умилялись. Одна старушка даже купила лишний букет ромашек, заявив, что в магазине с поющей птичкой «прямо душа отдыхает».

К вечеру, закрывая магазин, я уже почти свыклась с мыслью, что обзавелась пернатым компаньоном. Загадочная записка не давала покоя, но я решила: разберусь завтра. Может, кто-то из знакомых так пошутил. Или бывший хозяин уехал и пристроил птицу первому попавшемуся адресу.

Однако вечер преподнёс вторую странность.

Я как раз собиралась запереть дверь, когда колокольчик звякнул в последний раз. В магазин вошёл мужчина — высокий, сухопарый, в строгом сером пальто. Лицо его наполовину скрывали массивные очки в чёрной роговой оправе. Он окинул помещение быстрым, цепким взглядом, и взгляд этот почему-то заставил меня поёжиться.

— Добрый вечер, — произнёс он бархатным голосом. — Я ищу букет для… деловой встречи. Что-то строгое, элегантное.

— Конечно, — кивнула я, мысленно подсчитывая, что не успею на любимый сериал. — Могу предложить белые лилии или…

Договорить я не успела. Маэстро, до этого мирно дремавший в клетке, внезапно встрепенулся, заметался по жёрдочке и разразился таким пронзительным, тревожным щебетом, что мужчина в очках вздрогнул и резко обернулся.

— У вас… птица, — констатировал он, и в голосе его проскользнуло нечто странное. Не удивление, нет. Скорее — узнавание.

— Птица, — подтвердила я, разглядывая, как Маэстро буквально бьётся о прутья клетки, не сводя с гостя глаз-бусинок. — Обычно она очень спокойная. Не знаю, что на неё нашло.

— Любопытный экземпляр, — медленно проговорил мужчина, подходя ближе к прилавку. Очки блеснули в свете лампы. — Канарейка, если не ошибаюсь? Откуда она у вас?

Что-то в его тоне мне не понравилось. Вкрадчивый интерес, слишком пристальное внимание к птице и полное равнодушие к букету, за которым он якобы пришёл.

— Подарок, — уклончиво ответила я. — От родственников. Так что насчёт лилий?

— Подарок, — эхом повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Как интересно. А кто, позвольте узнать, дарители?

— А вам зачем? — насторожилась я окончательно.

Мужчина улыбнулся — одними губами, глаза за стёклами очков остались холодными.

— Простое любопытство. Видите ли, я коллекционер. Редкие певчие птицы — моя слабость. А ваша пташка поёт весьма… специфично.

Маэстро, словно подтверждая его слова, выдал очередную возмущённую трель и забился в дальний угол клетки, дрожа всем тельцем.

— Боюсь, она не продаётся, — твёрдо сказала я, накрывая клетку тканью. — И вообще, я закрываюсь. Если нужен букет — приходите завтра.

Гость постоял ещё секунду, разглядывая меня так, будто запоминал. Потом коротко кивнул.

— Разумеется. Извините за беспокойство. Доброй ночи… Маргарита Львовна.

И вышел.

Я застыла, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Я не называла ему своего имени. Не представлялась. На фартуке у меня нет бейджика. Откуда он знает, как меня зовут?

Бросившись к окну, я успела заметить, как незнакомец садится в чёрный автомобиль с тонированными стёклами, припаркованный через дорогу. Машина бесшумно тронулась и растворилась в вечерних сумерках.

Сердце колотилось как сумасшедшее. Я заперла дверь на все замки, задёрнула шторы и только тогда сняла ткань с клетки. Маэстро всё ещё дрожал, нахохлившись.

— Ну-ну, успокойся, — пробормотала я, осторожно просовывая палец между прутьями. Птица доверчиво прижалась к нему тёплым боком. — Что это за тип? Ты его испугался, да? Очки эти… Тебе мужики в очках не нравятся?

Канарейка тихо чирикнула, и мне показалось — печально.

Я опустилась на стул и снова перечитала записку. «Береги её как зеницу ока». Теперь эти слова звучали совсем иначе — не как шутка, а как предупреждение. Кто-то отправил мне эту птицу не случайно. И кто-то другой — этот холодный господин в очках — очень хотел её заполучить.

Во что я ввязалась?

Дрожащими руками я набрала номер Зои. Моя подруга, флейтистка городского оркестра, особа музыкально образованная и невероятно любопытная, ответила после первого гудка:

— Рита, ты как раз вовремя! Я тут испекла шарлотку, приезжай немедленно, остынет же!

— Зоя, — выдохнула я, — у меня тут… ситуация. Мне подбросили канарейку.

— Чего тебе подбросили? — не поняла подруга.

— Канарейку! С запиской! А потом приходил какой-то жуткий тип в очках, выспрашивал про птицу, знал моё имя, а уехал на чёрной машине, как в кино!

В трубке повисла пауза. Потом Зоя серьёзно сказала:

— Рита. Бери свою канарейку и приезжай ко мне. Сейчас же. Мне это всё очень не нравится.

Я и сама понимала: спокойная жизнь закончилась. Накрыв клетку тканью и сунув записку в карман, я выскользнула в ночь, прижимая к груди голосистую посылку, которая, судя по всему, стоила кому-то очень и очень дорого.

Маэстро тихонько запел под тканью — на этот раз колыбельную. Будто успокаивал не себя, а меня.

И, признаться, мне это удивительным образом помогло.

Глава 2. Цветочный шантаж

Ночь у Зои прошла беспокойно. Мы вдвоём просидели на кухне до трёх часов, разглядывая Маэстро так, будто птица вот-вот заговорит человеческим голосом и раскроет все тайны. Канарейка же, не подозревая о свалившейся на неё роли загадки века, мирно дремала на жёрдочке, спрятав голову под крыло.

— Может, ты всё придумала? — зевая, предположила Зоя, отрезая мне третий кусок шарлотки. — Ну подумаешь, мужик пришёл, имя твоё знал. Может, постоянный клиент?

— Зоя, я всех своих постоянных клиентов знаю в лицо, — возразила я. — А этот тип меня впервые видел. И смотрел так… будто прицеливался.

— Прицеливался, — повторила подруга и поёжилась. — Бр-р. Ладно, утро вечера мудренее. Завтра разберёмся.

Утро действительно оказалось мудренее, но не в том смысле, в каком хотелось бы.

Едва я открыла «Лютик» и расставила свежие тюльпаны, как колокольчик звякнул, и на пороге возник новый посетитель. На этот раз — полная противоположность вчерашнему очкарику. Невысокий, кругленький, в дорогом кашемировом пальто и лакированных ботинках, с холёным лицом и бриллиантовой булавкой в галстуке. От него за версту веяло деньгами и тем особым самодовольством, которое появляется у людей, привыкших всё покупать.

— Доброе утро, — пропел он, и улыбка растеклась по его лицу, как масло по горячему блину. — Какой очаровательный магазинчик! И какая, должно быть, очаровательная хозяйка.

— Здравствуйте, — сдержанно ответила я. — Чем могу помочь? Букет?

— О, букет — это потом, непременно. — Он подошёл к прилавку, и взгляд его тут же скользнул к клетке, накрытой тканью. — Позвольте представиться. Тихон Меньшов. Ценитель прекрасного, меценат, в некотором роде коллекционер.

Опять коллекционер. Внутри у меня что-то ёкнуло.

— Очень приятно, — сказала я, незаметно придвигаясь к клетке. — Маргарита.

— Знаю, знаю, — он махнул пухлой ручкой с золотым перстнем. — Маргарита Львовна Серебрякова. О вас, точнее, о вашем недавнем приобретении, ходят, знаете ли, легенды.

— Какие ещё легенды? — насторожилась я. — Я обычная цветочница.

— Цветочница с необыкновенной птичкой. — Меньшов сложил руки на животе и качнулся с пятки на носок. — Видите ли, дорогая моя, я очень люблю канареек. Особенно редких. А ваша, говорят, поёт совершенно изумительно. Я хотел бы её приобрести.

— Она не продаётся, — отрезала я, в точности как накануне.

— Понимаю-понимаю, привязанность, всё такое, — закивал он. — Но я ведь предлагаю не просто так. — Меньшов извлёк из внутреннего кармана чековую книжку, открыл её с театральным щелчком и черканул ручкой с золотым пером. Затем подвинул листок ко мне.

Я взглянула на сумму — и присвистнула. На чеке красовалась цифра, на которую можно было купить не один цветочный магазин, а целую сеть, да ещё и квартиру в придачу.

— Это… за канарейку? — недоверчиво уточнила я.