Мария Марцева – Детективные истории. Тайна антикварного самовара (страница 6)

Он навел пистолет на дрожащего Эдуарда:

— Ломайте стену, профессор. Живо. Иначе ваша очаровательная спутница пострадает первой.

Глава 5. Сокровище и предатель

Делать было нечего. Эдуард, бледный как полотно, снова взялся за ломик. Кирпичи поддавались один за другим, и наконец в кладке образовался пролом, достаточный, чтобы протиснуться человеку. Из черного проема пахнуло вековой пылью и чем-то еще — едва уловимым ароматом старого дерева и воска.

— Свети, — приказал Ростислав одному из подельников.

Тот сунул в пролом фонарь, и все мы невольно ахнули. За замурованной дверью оказалась небольшая комната, и вдоль ее стен, бережно укрытые истлевшим брезентом и переложенные соломой, стояли иконы. Десятки икон! Лучи света заиграли на потемневших ликах святых, на остатках золотых окладов, на тусклых драгоценных каменьях. Даже сквозь вековую пыль чувствовалось — это настоящее чудо, бесценное сокровище.

— Коллекция Белозерского, — благоговейно прошептал Эдуард, и в глазах его, несмотря на весь ужас положения, блеснули слезы. — Цела. Жива. Восемьдесят лет… Тот немецкий офицер спас ее. Не дал разграбить, замуровал, чтобы сохранить для потомков…

— Трогательно до слез, — холодно бросил Ростислав. — Эй, выносите все наверх. Аккуратно, болваны, это деньги, а не дрова.

«Газовщики» полезли в пролом. И вот тут я поняла со всей ясностью: если не сделать что-нибудь сейчас, мы с Эдуардом отсюда живыми не выйдем. Свидетели бандитам ни к чему.

Я лихорадочно огляделась. Фонарь в моей руке… ломик у ног Эдуарда… И тут взгляд мой упал на тяжелую каменную плиту наверху, у самого лаза, — ту, что мы сдвигали. Она держалась на краю провала буквально на честном слове.

— Эдуард, — еле слышно шепнула я, наклонившись, будто поправляю сапог, — когда я крикну — падай на пол и зажмурься.

Историк едва заметно кивнул.

Один из подельников уже выбирался из пролома, прижимая к груди икону, второй копошился внутри, а Ростислав стоял ко мне вполоборота, любуясь добычей с алчным блеском в глазах. Момент настал.

— Сейчас! — заорала я что было мочи и со всей силы запустила тяжелый фонарь прямо в лампу, которую держал бандит у входа в тайник.

Раздался звон бьющегося стекла, и подвал погрузился в кромешную тьму — горел теперь только слабый фонарь внутри замурованной комнаты.

— Какого черта?! — рявкнул Ростислав, паля наугад. Пуля выбила сноп искр из каменной стены.

А я, ориентируясь в темноте по памяти, метнулась к лестнице, что было сил уперлась плечом в ту самую плиту — и сдвинула ее. Тяжеленая глыба с глухим грохотом обрушилась прямо на лаз, наполовину завалив выход. Послышался вой — кажется, кому-то из бандитов придавило руку.

— Эдуард, веревку! — крикнула я. — И ломик мне!

В темноте, в дикой суматохе, под брань и беспорядочные выстрелы заметавшихся бандитов, мы с историком действовали на удивление слаженно. Эдуард, нащупав в потемках моток веревки, ловко набросил петлю на ноги ближайшего «газовщика» и дернул — тот с грохотом рухнул на каменный пол. Я же, размахивая ломиком как саблей, отважно теснила опешившего Ростислава в угол.

— Стой, ведьма! — прохрипел он, но в темноте оступился, налетел на ржавую бочку и полетел кубарем, выронив пистолет.

Я тут же наступила на оружие сапогом.

И в эту самую секунду сверху, сквозь полузаваленный лаз, ударили лучи мощных фонарей и раздался хорошо поставленный командный голос:

— Полиция! Бросить оружие! Подвал окружен!

Не стану утомлять вас, дорогой читатель, описанием суматохи, что поднялась дальше. Скажу лишь, что бандитов скрутили в считаные минуты. А секрет нашего чудесного спасения оказался прост и трогателен до невозможности.

Когда нас вывели на свет божий, к нам, расталкивая дюжих полицейских, бросилась маленькая фигурка.

— Теть Роза! Теть Роза, вы живы! — Это был Тимоша.

— Тимоша?! — ахнула я. — Ты-то как здесь оказался, разбойник?

Выяснилось вот что. Мой юный сообщник, сгорая от любопытства и тревоги за меня, накануне вечером не утерпел и подслушал под дверью мой телефонный разговор с Эдуардом. Запомнил и про усадьбу под Калугой, и про серую машину, и про опасных людей. А когда утром увидел в окно, что следом за «Москвичом» Эдуарда крадется та самая серая иномарка, смышленый мальчишка сразу смекнул, что дело пахнет керосином. Он немедленно поднял на ноги мать, та — знакомого участкового, и вся эта цепочка добрых людей в конце концов вывела на калужскую полицию, которая и примчалась в усадьбу как раз вовремя.

— Я ж говорил, что вам помогу! — сияя, тараторил Тимоша. — Я ваш напарник по кладам!

— Ты не напарник, ты мой спаситель и герой, — растрогалась я, прижимая мальчишку к себе.

Коллекцию Белозерского — все сорок две иконы, целые и невредимые, — бережно вынесли из тайника, описали и под усиленной охраной отправили в Москву. Ростислав и его подельники отправились в места куда менее живописные, чем заброшенная усадьба.

Через месяц нас с Эдуардом пригласили в музей, на торжественную церемонию. Под вспышки фотокамер директор музея долго жал нам руки и говорил красивые слова о бесценном вкладе в сохранение национального достояния. Иконы, отреставрированные и сияющие, заняли почетное место в отдельном зале, и теперь любой желающий может прийти и полюбоваться на чудо, спасенное сначала безымянным немецким офицером с инициалами «К. Ш.», а спустя восемьдесят лет — скромной учительницей французского и старым историком.

О нас и вправду написали в газетах, как и нашептывала когда-то моя авантюрная половинка. Тимоша вырезал все заметки и хранит их в особой папке.

А самовар — мой прекрасный, мой роковой самовар, виновник всех приключений, — занял почетное место на моей кухне. Я начистила его до зеркального блеска, и теперь он гордо возвышается на полке, поблескивая золотистыми боками. Иногда по вечерам я завариваю в нем настоящий чай, сажусь напротив с чашкой и вареньем, а рыжая Матильда устраивается у меня на коленях.

— Ну что, красавец, — говорю я самовару, — устроили мы с тобой переполох на всю Москву?

Самовар молчит, но мне кажется, будто он довольно отдувается паром, словно соглашаясь.

А в следующую субботу я, конечно же, снова отправлюсь на блошиный рынок. Потому что страсть к старине — болезнь, как я уже говорила, абсолютно неизлечимая. И кто знает, какая тайна поджидает меня среди гор пыльного хлама на этот раз?

Канарейка под прикрытием

Глава 1. Неожиданная посылка

Утро в моём цветочном магазине «Лютик» началось, как обычно, с запаха кофе и свежесрезанных роз. Я, Маргарита Серебрякова, особа сорока с небольшим лет, склонная к авантюрам не больше, чем кактус к танцам, протирала стеклянные витрины и мурлыкала под нос какую-то ерунду. Жизнь моя текла размеренно, словно тихая речка: утром — заказы, днём — букеты к свадьбам и юбилеям, вечером — чай с моей лучшей подругой Зоей и сериал про итальянских комиссаров.

Никогда бы не подумала, что обычная среда перевернёт всё с ног на голову.

Звякнул дверной колокольчик. На пороге возник почтальон Гена — мужичок неопределённого возраста, вечно в мятой кепке, от которого пахло табаком и почему-то ванилью.

— Серебрякова Маргарита Львовна? — спросил он, заглядывая в планшет.

— Она самая, — отозвалась я, вытирая руки о фартук.

— Посылочка вам. Распишитесь.

Я ожидала чего угодно — новых горшков, удобрений, семян редкого сорта пионов, которые заказывала ещё месяц назад. Но Гена внёс в магазин нечто, накрытое плотной тёмной тканью. Нечто было прямоугольным, лёгким и… щебетало.

— Это что ещё такое? — обомлела я.

— Не могу знать, — пожал плечами почтальон. — Адрес ваш, отправитель не указан. Странная посылочка, я вам скажу. Всю дорогу пела.

— Пела?!

Гена кивнул, сунул мне планшет, дождался подписи и ретировался с такой скоростью, будто оставлял у меня бомбу замедленного действия. Я осталась стоять посреди магазина, окружённая фиалками и хризантемами, и тупо смотрела на загадочный предмет.

Любопытство, как известно, сгубило кошку. Меня же оно просто заставило сдёрнуть ткань.

Под покрывалом обнаружилась изящная клетка из позолоченной проволоки, а в ней — маленькая жёлтая канарейка. Птичка склонила головку набок и уставилась на меня глазками-бусинками с таким выражением, словно знала обо мне что-то компрометирующее.

— Привет, — растерянно сказала я. — И как же тебя сюда занесло?

Канарейка распушила пёрышки, гордо выпятила грудку и выдала такую заливистую трель, что я невольно заслушалась. Это была не просто птичья песенка — это была настоящая музыка, со сложными переходами и вариациями, будто пернатый виртуоз репетировал концерт.

К клетке была привязана записка. Я развернула сложенный вчетверо листок плотной кремовой бумаги. Аккуратным, чуть наклонным почерком на нём было выведено:

«Береги её как зеницу ока».

И больше ничего. Ни подписи, ни обратного адреса, ни единого намёка на то, кто и зачем прислал мне эту голосистую посылку.

— Очень информативно, — пробормотала я, вертя записку в руках. — «Береги как зеницу ока». А может, я вообще птиц боюсь? Может, у меня аллергия?

Аллергии у меня, конечно, не было, а вот вопросов прибавилось.

Я поставила клетку на прилавок, между кассой и вазой с гербами. Канарейка тут же принялась изучать обстановку, склоняя голову то в одну, то в другую сторону. На вид птаха была здоровой, ухоженной, с гладкими блестящими пёрышками. Кто-то явно за ней тщательно ухаживал.