Мария Марцева – Детективные истории. Тайна антикварного самовара (страница 3)

— Не понимаю, о чем вы, — упрямо повторила я, лихорадочно соображая, как протянуть время до приезда полиции. — Был самовар, да я его продала. Соседке. Тете... Клаве. С восьмого этажа. Вон, бегите, догоняйте!

— Врешь, — рявкнул старший и схватил меня за плечо своими цепкими пальцами. — Где карта?!

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Я, Розалия Аркадьевна Курбатова, дама в высшей степени интеллигентная, схватила со столика тяжелую бронзовую статуэтку — пастушку с овечкой, очередное приобретение с барахолки, — и со всего размаху огрела грабителя по руке.

— А-а-а! — взвыл тот, отпуская меня. — Ах ты, кошелка старая!

— Это я-то кошелка?! — взвилась я и, войдя в раж, замахнулась снова.

В этот самый момент с лестницы донеслись топот и голоса, а затем зычный окрик:

— Полиция! Всем оставаться на местах!

«Газовщики» переглянулись и метнулись к окну. Видно, путь к отступлению они подготовили заранее — за окном висела веревочная лестница, спускавшаяся к пожарной площадке. Не успела я и глазом моргнуть, как оба ловко перемахнули через подоконник и исчезли в дождливой мгле.

В квартиру ворвались двое полицейских — молодой сержант и пожилой капитан с усталым лицом.

— Что у вас тут произошло, гражданка? — спросил капитан, оглядывая разгром.

Я, тяжело дыша и все еще сжимая в руке пастушку, поведала им о нападении — правда, умолчав про карту и самовар. Сама не знаю, почему. Наверное, та самая авантюрная половинка моей души нашептывала, что это мое дело, мое приключение, и делиться им с посторонними я пока не готова.

— Грабители, значит, — покивал капитан, делая пометки в блокноте. — А что искали-то?

— Деньги, наверное, ценности, — пожала я плечами. — Я ведь антиквариатом увлекаюсь, может, прознали.

— М-да. — Капитан с сомнением оглядел мою скромную обстановку. — Ну ладно. Заявление писать будете?

Заявление я написала, дала описание налетчиков, но, честно говоря, особой надежды на полицию не питала. Когда стражи порядка удалились, пообещав «принять меры», я заперла кое-как держащуюся дверь на цепочку и без сил опустилась на стул.

Тут же прибежал Тимоша, сияющий и гордый собой.

— Теть Роза, я все видел из окошка! Как они через окно сиганули! А вы их статуэткой! Здорово! Самовар в целости, я его так спрятал — ни одна живая душа не найдет!

— Спасибо тебе, мой герой, — я обняла мальчишку. — Ты меня выручил.

— А полицию я вызвал! — похвастался он. — Быстро приехали, да?

— Быстро, родной, быстро.

Когда Тимоша убежал, я наконец взяла себя в руки и проанализировала ситуацию. Дело принимало серьезный оборот, гораздо серьезнее, чем я предполагала. Если бандиты не побоялись среди бела дня вломиться в квартиру и угрожать мне, значит, ставки в этой игре очень высоки. Видно, спрятанная коллекция икон стоит баснословных денег, раз за ней охотятся такие отчаянные молодчики.

Теперь обратной дороги не было. Эти люди знали, где я живу, знали про самовар и не отступятся. Единственный способ выпутаться — разгадать тайну первой, найти сокровище и передать его государству. Тогда охотиться за мной станет бессмысленно.

Я снова бросилась к телефону и набрала Эдуарда. На этот раз, к моему великому облегчению, он ответил.

— Розалия? — раздался в трубке его бархатный баритон. — Прости, дорогая, был в экспедиции, телефон не ловил. Что за дело исторической важности?

— Эдуард, мне нужно срочно с тобой встретиться, — выпалила я. — Это не телефонный разговор. У меня есть кое-что... старинная карта и письмо на немецком, времен войны. Речь идет о спрятанных иконах, о целой коллекции! И за мной уже охотятся какие-то бандиты!

В трубке повисла пауза. Я почти слышала, как в голове моего ученого друга закрутились шестеренки.

— Иконы... коллекция... война, — медленно проговорил он. — Розалия, это может быть очень серьезно. Приезжай ко мне немедленно. Адрес помнишь?

— Помню. Буду через час.

Я положила трубку, чувствуя, как сердце забилось ровнее. Хорошо, когда есть на кого опереться. Эдуард — человек умный, образованный, он поможет разобраться.

Я переоделась, спрятала драгоценную карту и письмо во внутренний карман плаща, заглянула к Тимоше — наказала ему стеречь самовар как зеницу ока и никому, ни единой душе про него не рассказывать. Мальчишка снова поклялся «могилой».

Выходя из подъезда, я с опаской огляделась по сторонам. Дождь наконец перестал, но небо оставалось хмурым. У соседнего дома стояла серая машина с тонированными стеклами, и мне почудилось, будто кто-то наблюдает за мной из ее темного нутра. Но я решительно тряхнула кудряшками. Хватит шарахаться от каждой тени! Я еду к Эдуарду, и точка.

Поймав такси — на маршрутке после всех потрясений ехать не было сил, — я назвала водителю адрес и откинулась на сиденье. Серая машина с тонированными стеклами, как мне показалось, тронулась следом, но в потоке транспорта я быстро потеряла ее из виду и успокоилась.

Эдуард Цаплин жил в старом сталинском доме на Фрунзенской набережной, в просторной квартире, до отказа набитой книгами, старинными гравюрами и археологическими находками. Сам он был представительным мужчиной лет шестидесяти, с пышной седой шевелюрой, аккуратной бородкой клинышком и живыми умными глазами за стеклами очков в золотой оправе. Одевался он всегда щегольски — твидовый пиджак, шейный платок, — и держался с этакой профессорской важностью.

— Розалия, дорогая моя! — Он распахнул дверь и поцеловал мне руку на старомодный манер. — Проходи, проходи. Ты меня заинтриговала до крайности. Иконы, бандиты, тайны военных лет — это же сюжет для романа!

Я вошла в его кабинет, заваленный книгами так, что присесть было решительно негде, и наконец выложила на стол свои сокровища — пожелтевшую карту и письмо на немецком.

— Вот, Эдуард. Это я нашла в самоваре, купленном на блошином рынке. А теперь за этим самоваром охотятся какие-то страшные люди.

Историк водрузил на нос вторую пару очков, склонился над картой, и я увидела, как глаза его загораются азартом настоящего исследователя.

— Так-так-так, — забормотал он, водя пальцем по выцветшим линиям. — Любопытно, чрезвычайно любопытно...

Он долго разглядывал карту, потом взялся за письмо, шевеля губами и переводя немецкий текст. Я сидела как на иголках, боясь спугнуть его сосредоточенность.

Наконец Эдуард выпрямился, снял очки и посмотрел на меня с выражением крайнего изумления.

— Розалия, — произнес он торжественно, — ты даже не представляешь, что попало тебе в руки. Если я не ошибаюсь — а я редко ошибаюсь, — эта карта указывает на одну усадьбу под Калугой. И там, в этой усадьбе, в годы войны была спрятана коллекция, которую искусствоведы всего мира считают безвозвратно утраченной...

Он сделал паузу, и я затаила дыхание.

— Это меняет все, дорогая моя, — тихо сказал Эдуард. — Абсолютно все.

Глава 3. Потомок коллекционера

— Что значит — меняет все? — Я подалась вперед, едва не свалив со стола стопку каких-то ветхих фолиантов. — Эдуард, голубчик, не томи! Объясни толком!

Историк прошелся по кабинету, заложив руки за спину, как заправский лектор перед студентами. Я знала эту его манеру — прежде чем выложить главное, он непременно должен был выдержать театральную паузу и насладиться моим нетерпением.

— Видишь ли, Розалия, — начал он, поглаживая бородку, — здание с пометкой в виде креста на твоей карте — это, вне всякого сомнения, усадьба Воронцово-Дальнее, что под Калугой. До революции она принадлежала дворянскому роду Воронцовых, а в начале двадцатого века ее выкупил некий Аристарх Белозерский — известнейший в свое время коллекционер.

— Белозерский, — повторила я. — Никогда о таком не слышала.

— И неудивительно. — Эдуард остановился у окна. — Имя его после революции старательно вымарывали из истории. А между тем Аристарх Белозерский собрал одну из богатейших в России коллекций древнерусской иконописи. Иконы новгородской школы, псковской, московской — пятнадцатый, шестнадцатый века! Многие искусствоведы считали, что эта коллекция бесследно исчезла в годы войны. Часть, как полагали, разграбили немцы, часть погибла при пожаре. А выходит... — он постучал пальцем по карте, — выходит, кто-то ее спрятал!

Сердце мое заколотилось. Я перечитала в уме строки из письма: «иконы... бесценная коллекция... спрятаны в надежном месте...»

— Но при чем тут немецкий офицер? — спросила я. — Письмо ведь подписано инициалами «К. Ш.».

Эдуард снова взялся за листок, прищурился.

— А вот это самое любопытное. — Он перевернул письмо к свету. — Судя по тексту, этот офицер — назовем его условно «К. Ш.» — обнаружил коллекцию в усадьбе во время оккупации. Но он не стал ее вывозить в Германию, как поступали его коллеги-мародеры. Он ее спрятал. Понимаешь? Спрятал, чтобы сохранить. Возможно, он был искусствоведом, ценителем, человеком, который не смог поднять руку на такое сокровище. А карту с указанием тайника отослал кому-то — этому самому Генриху...

— Который, видимо, так и не добрался до тайника, — задумчиво проговорила я.

— Именно! Война, отступление, неразбериха. Письмо с картой каким-то непостижимым образом оказалось в самоваре, и вот — спустя восемьдесят лет — попало к тебе. — Эдуард всплеснул руками. — Розалия, это сенсация мирового масштаба! Если коллекция Белозерского цела, ее место в Третьяковке, в Русском музее! Это национальное достояние!