Мария Марцева – Детективные истории. Ряженка для участкового (страница 2)

И я начала думать. Логика подсказывала, что кольцо попало в селёдку не само. Селёдки, конечно, твари прожорливые, но даже самая голодная бочковая рыбина не способна заглотить золотое кольцо с бриллиантом размером с вишню. Значит, кольцо в селёдку засунули. Руками. Человеческими.

Кто имел доступ к селёдочной бочке в гастрономе «Волна»? Во-первых, сам хозяин Карасёв. Во-вторых, продавщица Зиночка. В-третьих, грузчик дядя Ваня, который привозил товар со склада. В-четвёртых — и тут я резко поставила чашку на блюдце — повар Семён Поварёшкин, который, как мне было прекрасно известно, заходил в подсобку «Волны» чуть ли не каждый день. Карасёв был его кумом, и Семён частенько пил у него в подсобке чай с коньячком, обсуждая виды на новую партию минтая.

Семён. Красный кабриолет. Тётка из Анапы. Свадьба в «Золотой ухе». Я смотрела на бриллиант, и картинка складывалась в моей голове, как пазл из тысячи деталей, который мой покойный Геннадий Семёнович собирал когда-то на новогодних каникулах три недели подряд.

Я решительно встала, переоделась в выходное синее платье в горошек, надела вторую шляпку — ту, что с вишенкой, — и собралась в разведку. Кольцо я завернула в носовой платок и спрятала в чулок. Не в карман, не в сумочку, а именно в чулок, ближе к колену. В моём возрасте чулок — это самое надёжное место хранения. Туда не сунется ни вор, ни внук, ни даже участковый.

Выйдя из подъезда, я первым делом наткнулась на кота Опера. Он сидел на крыльце с таким видом, будто специально меня поджидал.

— Васька, — сказала я ему строго, — у меня сегодня важное дело. Не путайся под ногами.

Кот мяукнул и пошёл за мной. По всему его виду было понятно: мнение Клавдии Петровны его абсолютно не интересует, он сам себе хозяин и сам решает, где ему ходить. Так, в сопровождении хвостатого эскорта, я и направилась к ресторану «Золотая уха».

Ресторан располагался в красивом двухэтажном особнячке дореволюционной постройки. Вывеска изображала золотую рыбку, держащую в зубах ложку. На крыльце курил швейцар Михаил Михайлович — высокий старик с пышными усами, бывший актёр областного драмтеатра, который после выхода на пенсию устроился швейцаром, потому что, по его собственному выражению, «без публики жить не могу, а тут публика сама ко мне идёт».

— Клавдия Петровна! — раскинул он руки, увидев меня. — Какими судьбами в наш скромный храм гастрономии? Уж не отметить ли что собираетесь?

— Михаил Михайлович, голубчик, — заворковала я, — мне бы Семёна Аркадьевича повидать. Дельце у меня к нему маленькое. Он на месте?

Михаил Михайлович пригладил усы и понизил голос:

— На месте, как же ему не быть. Только сегодня он сам не свой, Клавдия Петровна. Утром приехал на новой машине, фу-ты ну-ты, фасонит, а к обеду уже бледный как поганка. Звонил кому-то из подсобки, кричал. Я случайно слышал, проходил мимо. Что-то про «не то отдал», «перепутал», «надо срочно искать». Тёмная история, доложу я вам.

Я навострила уши. «Не то отдал». «Перепутал». «Надо срочно искать». Если перевести с язвой.

Он подскочил, как ужаленный, и сунул телефон в карман.

— Клавдия Петровна! Что вы… как вы… сюда нельзя!

— Можно, можно, — я уже взяла его под локоть и вывела в коридор. — Семён Аркадьевич, я к вам по поводу селёдочки. Вы давеча купили четыре штуки в «Волне», помните?

Он кивнул, не понимая, к чему я клоню.

— Так вот, — продолжила я с самым невинным видом, на какой была способна, — а я тоже там селёдочку купила. И, представьте себе, что я в ней нашла!

Он замер. На лбу у него выступили крупные капли пота. Я заметила, что галстук его сегодня съехал ещё дальше — теперь узел был практически за правым ухом.

— Что… что нашли? — выдавил он.

— Кость, Семён Аркадьевич! — радостно сообщила я. — Огромную кость, прямо в горле застряла, еле выплюнула. Хотела вам пожаловаться: что же это за рыба у Карасёва такая костлявая? Может, вы как профессионал подскажете, что с ней делать?

Семён шумно выдохнул. Цвет его лица из студенистого превратился в розоватый.

— Кость, — повторил он с явным облегчением. — Кость - это нормально, Клавдия Петровна. Селёдка, она вся такая. Костистая. Вы её на филе разделывайте, и всё.

— Спасибо, голубчик, спасибо! Век вашей мудрости не забуду. А что это вы такой расстроенный? Случилось чего?

— Да так, — он отвёл глаза. — Дела. Поставщики подводят. Сами понимаете.

— Понимаю, понимаю. А кстати, машинка-то ваша красненькая — загляденье! Можно как-нибудь покататься попросить? Я ведь в кабриолете отродясь не сидела.

— Конечно, конечно, — забормотал Семён, явно желая поскорее от меня избавиться. — На днях прокачу, обещаю. А сейчас, простите, работа.

Он ретировался обратно на кухню, а я постояла секунду в коридоре, прислушиваясь. Из-за двери донёсся его приглушённый голос: он снова кому-то звонил.

— Лёва, я тебе говорю, не там! Не там она лежит! Я перепутал банки, Лёва, перепутал! Седьмая была с тем самым, а я… да тише ты, тише, не ори! Найду, найду, не паникуй!

Седьмая банка. Я мысленно записала эти слова крупными буквами. «Перепутал банки». «Седьмая была с тем самым». Что бы это значило? Какие банки? Консервные? Стеклянные? Банки в банке?

В этот момент из зала донёсся истошный женский визг. Я бросилась туда и увидела следующую картину: за столиком у окна сидела дама в норковой шубе (это в октябре-то, ну и нравы!) и истерически тыкала пальцем под стол. Из-под скатерти торчал чёрный хвост кота Опера, а сам кот деловито уволакивал куда-то дамскую туфлю на высоком каблуке.

— Хулиганство! Безобразие! Антисанитария! — голосила дама. — Где администрация?! Куда смотрит швейцар?!

Я поспешила ретироваться, пока меня не заподозрили в связи с пушистым воришкой. На улице я отдышалась и пошла в обход здания — туда, где располагался служебный вход и где, по моим расчётам, должен был стоять красный кабриолет Семёна.

Кабриолет стоял. Сверкал на солнышке, как новогодняя игрушка. Я подошла поближе и заглянула внутрь. Кожаные кресла, деревянная панель, ароматизатор в виде ёлочки. На пассажирском сиденье валялась газета с программой телепередач, рядом — пустая коробочка из-под конфет «Золотой ключик». А на полу, под педалями, я заметила нечто интересное: маленькую жестяную банку. Обычную консервную банку, какие бывают со шпротами или с сайрой. Этикетка была наполовину содрана, но цифра «7», криво нацарапанная маркером прямо по жести, виднелась отчётливо.

Седьмая банка. Та самая, которую Семён, по его собственному признанию, «перепутал». И вот она, голубушка, валяется в его новеньком кабриолете.

Я огляделась. Никого. Дверь кабриолета не была заперта — крыша-то откинута, какая разница. Я протянула руку через борт, схватила банку и сунула её в свою хозяйственную сумку.

И в этот самый момент из-за угла появился Семён собственной персоной. Он шёл, размахивая руками и что-то сердито бормоча себе под нос. Увидев меня возле своей машины, он остановился, как вкопанный.

— Клавдия Петровна?! Вы… что вы тут делаете?!

— Любуюсь, голубчик, любуюсь! — я лучезарно улыбнулась. — Какая красота, какая мощь! Скажите, а сколько такая машина стоит, если не секрет?

— Тысяч… много тысяч, — растерялся Семён. — Клавдия Петровна, отойдите, пожалуйста, от машины. Я вас прошу.

— Уже отхожу, уже отхожу. А кстати, Семён Аркадьевич, — я повернулась к нему уже на ходу, — вашу тётушку в Анапе как звали-то?

— Чего? — он опешил.

— Тётушку, говорю, покойную. Как звали? А то я подумала, может, я её знала. У меня в Анапе подруга жила, Эльвира Никаноровна, вдруг это её сестра?

— Тётушка… тётушка… Маргарита, — выдавил Семён. — Маргарита… Семёновна.

— Семёновна? — удивилась я. — А вы тоже Аркадьевич. Это что же, по отцу не родная?

— По матери! По матери родная! — заторопился Семён. — Извините, Клавдия Петровна, мне работать надо.

Он чуть ли не бегом скрылся в служебной двери. А я, придерживая сумку с банкой номер семь и поправляя шляпку с вишенкой, медленно двинулась в сторону дома. На душе у меня было тревожно и весело одновременно — так, как бывало в детстве, когда я воровала у бабушки варенье и точно знала, что меня вот-вот поймают, но успею ли я доесть ложку или нет — вопрос открытый.

По дороге меня догнал кот Опер. Во рту у него была зажата дамская туфля на высоком каблуке. Чёрная, лаковая, дорогая.

— Васька! — ахнула я. — Ты что натворил, разбойник?! Сейчас же отдай!

Кот посмотрел на меня тем самым взглядом, каким коты смотрят на людей, не понимающих очевидных вещей, и невозмутимо потрусил дальше — прямо к нашему подъезду. Я заспешила следом. На лавочке у подъезда сидела Антонина Макаровна и грызла семечки. Увидев кота с туфлей, она поперхнулась.

— Клавка! Это ж туфля! С каблуком!

— Сама вижу, — буркнула я. — Тонь, скажи лучше: ты Семёна Поварёшкина давно знаешь?

— Лет пятнадцать. А что?

— А про тётку его из Анапы слышала когда-нибудь?

— Какую ещё тётку? — изумилась Антонина Макаровна. — У Сёмки родни — мать да сестра, обе в Зареченске живут. Сестра вон в парикмахерской работает, на Сиреневой. Никаких тёток в Анапе у него отродясь не водилось. Сёмка терпеть не может юг, у него аллергия на солнце, он даже в Крым ни разу не ездил.

Я молча кивнула, поднялась к себе, заперла дверь и вытащила из сумки банку номер семь. Поставила на стол рядом с бриллиантовым кольцом. Две улики смотрели друг на друга, как два секрета, которые вот-вот выболтают всё, что знают. Я взяла консервный нож, села поудобнее и приготовилась узнать, что же такого подозрительный кулинар Семён Поварёшкин засунул в обыкновенную консервную банку с цифрой «7» на боку.