Мария Лиэль – "Чтец мертвых" (страница 5)

Мира перевернула страницу. Дальше шло приложение – письмо из инквизиции, написанное аккуратным, каллиграфическим почерком, с идеальными завитушками, которые выдавали писца, привыкшего переписывать священные тексты.

«Дело Леди Мариель Ашер передано в закрытый архив Священной Инквизиции. Все материалы изъяты. Дальнейшее расследование не требуется».

Мира перечитала последнюю фразу три раза. «Дальнейшее расследование не требуется». Кому не требуется? Инквизиции? Или правде?

Она отложила дело Мариель и взяла второе.

Тереза Фельз, двадцать один год. Найдена мёртвой в саду своего дома. Ни следов насилия, ни яда, ни удушья. То же спокойное лицо. Те же сложенные руки. Та же исчезнувшая душа.

И то же письмо из инквизиции. Те же слова. Тот же почерк. Та же фраза: «Дальнейшее расследование не требуется».

Мира закрыла папку. Руки дрожали – не от холода, от ярости. Инквизиция знала. Они знали о первой смерти. И о второй. Они знали, что кто-то убивает молодых девушек, крадёт их души, и вместо того чтобы искать убийцу, они прятали дела. Прятали так глубоко, чтобы никто никогда не нашёл.

Она сунула папку под мышку и поднялась. Ноги затекли, спина ныла – она просидела в архиве дольше, чем думала. Но ей нужно было больше, чем бумаги. Ей нужно было увидеть тех, кто знал этих девушек. Тех, кто помнил их живыми.

Дом Леди Мариель Ашер находился во Внутреннем кольце, там, где улицы были вымощены гладким камнем, а воздух пах не рыбой и навозом, а цветами и ладаном. Мира редко бывала в этой части города. Здесь её встречали косыми взглядами, а стражники у ворот проверяли документы дольше, чем требовалось, надеясь, что она развернётся и уйдёт сама.

Она не развернулась.

Особняк Ашеров был старым, с фасадом из серого камня, который потемнел от времени, и высокими окнами, завешенными чёрными шторами. Над входом висела траурная лента – знак того, что в доме недавно была смерть. Мира поднялась на крыльцо и постучала.

Дверь открыл слуга – пожилой мужчина в чёрной ливрее, с лицом, которое научилось ничего не выражать. Он посмотрел на Миру, на её плащ, на следы крови, которые она не успела стереть, и его брови дрогнули.

– Мне нужно поговорить с госпожой Ашер, – сказала Мира. – По делу её дочери.

– Госпожа не принимает, – сказал слуга. – Она нездорова.

– Я из Посмертного Управления, – сказала Мира. – Я расследую смерть Леди Мариель.

Слуга помолчал. Потом отошёл в сторону, пропуская её.

– Подождите здесь, – сказал он и исчез в глубине дома.

Мира осталась в прихожей. Здесь было темно, пахло ладаном и увядшими цветами. На стенах висели портреты – мужчины в строгих костюмах, женщины в тяжёлых платьях, дети с серьёзными лицами. Мира узнала Мариель на одном из них – девушка с тёмными волосами и большими печальными глазами, одетая в голубое платье, стояла у окна с книгой в руках. На портрете она улыбалась. Слабо. Будто художник попросил её улыбнуться, но она забыла, как это делается.

– Вы та, кто говорит с мёртвыми? – Голос раздался сзади, и Мира обернулась.

Госпожа Ашер стояла в дверях гостиной. Она была высока, худа, с седыми волосами, собранными в тугой узел, и глазами, которые смотрели на Миру так, будто она была привидением. Чёрное платье, чёрные чётки в руках, чёрные круги под глазами. Она была женщиной, которая потеряла дочь, и эта потеря высосала из неё всё, кроме долга.

– Я расследую смерть вашей дочери, – сказала Мира. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Вопросов? – Госпожа Ашер усмехнулась. Усмешка вышла кривой, болезненной. – Что вы можете спросить такого, чего я уже не спрашивала себя? Как она умерла? Почему? Кто это сделал?

– Вы знаете, кто это сделал?

– Если бы знала, я бы уже сказала вашим. Или инквизиторам. Или тем, кто пришёл после них. – Она прошла в гостиную, села на диван, жестом приглашая Миру следовать за ней. – Садитесь. Раз уж пришли.

Мира села в кресло напротив. Гостиная была большой, с высокими потолками и тяжёлой мебелью. На каминной полке стоял портрет Мариель – такой же, как в прихожей, только больше. Под ним – свечи, которые горели даже днём.

– Расскажите мне о вашей дочери, – сказала Мира.

– О Мариель? – Госпожа Ашер смотрела на портрет, и её лицо на мгновение смягчилось. – Она была хорошей девочкой. Доброй. Никогда не спорила, не капризничала. Помогала в приюте, читала больным в госпитале. Все её любили.

«Мёртвые вообще редко спорят, – подумала Мира. – Это их главное преимущество перед живыми».

– У неё были враги?

– Враги? – Госпожа Ашер усмехнулась снова, но на этот раз в усмешке была горечь. – У моей дочери не было врагов. У неё вообще никого не было. Подруги, которые завидовали. Женихи, которые хотели её состояния. Родители, которые… – Она замолчала.

– Которые что?

– Которые не понимали её, – сказала госпожа Ашер. – Она была слишком мягкой для этого мира. Слишком доброй. Я говорила ей, что люди пользуются добротой. Она не слушала.

– Она говорила вам о ком-то? О новом знакомом? О человеке, который обещал ей что-то?

Госпожа Ашер задумалась. Её пальцы перебирали чётки – так же, как у Корвина, только медленнее, тяжелее.

– Она говорила о женщине, – сказала она. – О наставнице. Которая учила её… чему-то. Я не поняла. Мариель сказала, что эта женщина знает, как уйти без боли. Я подумала, она говорит о смерти. О том, что не боится её. А она… – Голос женщины дрогнул. – Она говорила о том, чтобы уйти навсегда.

– Вы знаете имя этой женщины?

– Амелия, – сказала госпожа Ашер. – Её звали Амелия.

Мира замерла.

– Вы уверены?

– Да. Я спросила Мариель, кто это. Она сказала: «Амелия, мама. Она знает, как сделать так, чтобы мне не было больно». Я не придала значения. Думала, это какая-то знахарка или монахиня из приюта. А теперь… – Она посмотрела на Миру, и в её глазах была пустота. – Теперь я знаю, что это была не знахарка.

– Вы рассказывали об этом инквизиции?

– Я рассказывала. Они записали, кивнули и ушли. Больше я их не видела.

Мира сжала кулаки. Инквизиция знала. Они знали имя. Они знали, что убийца – женщина по имени Амелия. И они ничего не сделали.

– Вы не помните, как выглядела эта Амелия? – спросила Мира. – Возраст, рост, цвет волос?

Госпожа Ашер покачала головой.

– Я никогда её не видела. Мариель говорила о ней, но никогда не приводила в дом. Я думала, это просто подруга. Та, о которой не говорят родителям.

– А её сестра? – спросила Мира. – У Мариель была сестра?

– Нет. Она была единственным ребёнком. – Госпожа Ашер посмотрела на портрет. – Теперь её нет. И никого не осталось.

Мира встала.

– Спасибо, госпожа Ашер. Вы очень помогли.

– Помогла? – Женщина подняла на неё глаза. – Вы найдёте того, кто это сделал?

– Я найду, – сказала Мира.

– И что вы сделаете? Вы – некромант. Вы говорите с мёртвыми. А что вы сделаете с живым, который убил мою дочь?

Мира не ответила. Она не знала ответа. Она не знала, что сделает, когда найдёт Амелию. Или того, кто скрывается за этим именем. Но она знала, что не сможет остановиться.

Она вышла из дома, и свежий воздух ударил в лицо, вытесняя запах ладана и увядших цветов. На улице было тихо – во Внутреннем кольце всегда тихо, даже когда в городе траур.

Дом Терезы Фельз находился в другой части города, но был таким же. Те же чёрные шторы. Та же траурная лента. Та же тишина, которая давит на уши, как вода на глубине.

Госпожа Фельз была моложе, чем мать Мариель, но выглядела старше. Смерть дочери высосала из неё все силы. Она сидела в кресле, укутанная в шаль, и смотрела на портрет Терезы – девушки с рыжими волосами и веснушками, которая улыбалась широко и открыто, совсем не так, как Мариель.

– Она была счастлива, – сказала госпожа Фельз, не дожидаясь вопросов. – В последние дни она была счастливее, чем когда-либо. Я думала, она встретила молодого человека. А она…

– Она встретила Амелию, – сказала Мира.

Госпожа Фельз подняла на неё глаза. В них было удивление – и что-то ещё. Страх?

– Вы знаете?

– Я расследую смерть вашей дочери. Вы рассказывали об Амелии инквизиции?

– Да. Они записали. Спросили, не была ли Тереза… – Она замолчала.

– Не была ли она одержима? – закончила Мира.

Госпожа Фельз кивнула. Её руки дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы унять дрожь.