Мария Лиэль – "Чтец мертвых" (страница 7)

– Хорошо. – Верита кивнула, как будто это был правильный ответ. – Если найдёте – сообщите инквизиции. Мы занимаемся делами, которые имеют отношение к.… церковным тайнам.

– Дело Леди Элинор – не церковная тайна, – сказала Мира. – Это убийство. И я сообщу о результатах расследования королевскому суду, как и положено.

– Королевский суд, – повторила Верита. В её голосе не было насмешки, но Мира почувствовала её – тонкую, как лезвие. – Вы верите, что королевский суд сможет защитить вас? Если то, что вы ищете, окажется… больше, чем просто убийством?

– Я верю, что убийца должен быть наказан, – сказала Мира. – А всё остальное – не моя забота.

Верита посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом снова улыбнулась – той же ледяной, пустой улыбкой.

– Вы смелая, инспектор. – Она направилась к выходу. – Или безрассудная. Я ещё не решила.

– Я просто делаю свою работу, – сказала Мира.

– Конечно. – Верита остановилась в дверях, обернулась. – Я надеюсь, вы не против, что я зашла. Инквизиция должна заботиться о тех, кто работает на грани. Вы ведь на грани, инспектор? Между живыми и мёртвыми?

– Я на грани между правдой и ложью, – сказала Мира. – И я всегда выбираю правду.

– Всегда? – Верита подняла бровь. – Даже если правда окажется опасной? Даже если она будет угрожать вам? Или вашим близким?

Мира не ответила. Верита улыбнулась и вышла.

Гуннар ждал её в приёмной. Он был бледнее, чем обычно, и его руки дрожали – не от страха, от ярости.

– Что ей было нужно? – спросил он, когда дверь за Веритой закрылась.

– Хотела посмотреть, чем я занимаюсь, – сказала Мира. – И предупредить, чтобы я не лезла не в свои дела.

– Ты не лезешь не в свои дела, – сказал Гуннар. – Ты делаешь свою работу. А она…

– А она делает свою, – сказала Мира. – Инквизиция не любит, когда копают там, где они уже закопали правду.

– Ты думаешь, они знают про Амелию?

– Они знают про всё, – сказала Мира. – И они хотят, чтобы я забыла то, что нашла.

Гуннар помолчал. Потом достал из-под стола бутылку – дешёвое пойло, которым он запивал бессонные ночи, – и налил себе стакан.

– Будь осторожна, Мира, – сказал он, выпивая залпом. – Инквизиция не прощает тех, кто им мешает.

– Я не мешаю, – сказала Мира. – Я просто ищу правду.

– Для них это одно и то же.

Мира вернулась в свой кабинет. Села за стол, посмотрела на бумаги. Верита не тронула их – она была слишком умна, чтобы оставлять следы. Но она знала. Она знала про Амелию. Она знала про старые дела. И она пришла, чтобы сказать: «Мы смотрим на тебя. Не ошибись».

Мира взяла перо, хотела что-то записать, но рука замерла. На столе, под стопкой бумаг, лежала белая лилия.

Она была свежей – лепестки ещё не увяли, и от них пахло сладко, приторно, как от духов Вериты. Лилия лежала на чёрной бумаге – такой чёрной, что казалось, она впитала в себя весь свет в комнате.

Мира взяла цветок. Лепестки были холодными, влажными, как кожа мертвеца. Она смотрела на него, и в голове крутилась одна мысль: «Когда она успела его положить? Когда я стояла в дверях? Когда она осматривала комнату? Или раньше? Или она не сама его положила?»

Она положила лилию на стол. Белое на чёрном. Смерть на тайне.

«Белая лилия», – подумала она. – «Символ чистоты, невинности и смерти. Или просто цветок, который инквизиторы дарят, когда хотят сказать: "Мы знаем, где ты спишь". Мило. Я бы предпочла розы. Они хотя бы колются».

Она отодвинула цветок и открыла дневник. Ей нужно было написать. Напомнить себе, кто она. Потому что после визита Вериты она чувствовала себя не Мирой, а чем-то другим – мишенью, на которую кто-то нацелился, но пока не спустил курок.

«Меня зовут Мира», – написала она. – «Мне двадцать семь. Я живу в Хаймфелле, на улице Костяных Рядов. Сегодня ко мне приходила инквизиторша с ледяными глазами и оставила на столе цветок. Она хочет, чтобы я боялась. Она хочет, чтобы я остановилась. Но я не остановлюсь. Потому что, если я остановлюсь, следующая белая лилия будет лежать не на моём столе».

Она закрыла дневник, сунула его в карман. Встала, подошла к окну. Во дворе Бенедикт строгал доски, и стружка летела во все стороны, блестя на солнце. Всё было как обычно. Но внутри неё поселилась тревога – холодная, липкая, как запах лилий.

Она знала, что инквизиция не остановится. Они уже спрятали два дела. Они уже дали ей понять, что она на опасной территории. И если она продолжит копать, они сделают то, что делают всегда: сотрут её в порошок. Или сделают так, что она исчезнет. Как дела Мариель и Терезы. Как те девушки, чьи души украли. Как сама правда, которую они прячут уже сто лет.

«Интересно, – подумала Мира, глядя на закат, – если я исчезну, кто-нибудь откроет моё дело и увидит пометку: "Дальнейшее расследование не требуется"? Или они просто сделают так, что меня никогда не существовало? Как Амелию. Как тех девушек. Как все те души, которые они спрятали в своём закрытом архиве».

Она взяла лилию, поднесла к окну. Ветер подхватил цветок, и он полетел вниз, кружась в воздухе, белый на фоне серого неба. Мира смотрела, как он падает на мостовую, и думала о том, что это, наверное, и есть предупреждение. Или приговор.

– Ты не запугаешь меня, сестра, – сказала она пустоте. – Я уже видела смерти. Я уже была мёртвой. Несколько раз. Твои цветы меня не испугают.

Она закрыла окно, задула свечу и вышла из кабинета. В приёмной Гуннар всё так же сидел за столом, перебирая бумаги. Увидев её, он поднял голову.

– Всё в порядке? – спросил он.

– Всё отлично, – сказала Мира. – Просто инквизиторша оставила мне цветок. Белый. Очень романтично.

– Она оставила тебе цветок? – Гуннар нахмурился.

– Да. Белую лилию. Символ чистоты, невинности и смерти. Или просто намёк на то, что они знают, где я живу. – Мира пожала плечами. – Я выбросила.

– Ты… – Гуннар замялся. – Ты уверена, что это был просто цветок?

– А что ещё это может быть? – спросила Мира. – Яд? Бомба? Послание от убийцы? Нет, Гуннар. Это было предупреждение. Обычное, банальное предупреждение. "Не лезь, куда не надо, или мы сделаем так, что ты пожалеешь". Я уже получала такие. От убийц. От воров. От лордов, которые не хотят, чтобы их тайны вышли наружу. Инквизиция ничем не отличается.

Гуннар покачал головой.

– Отличается, – сказал он. – Убийцы и воры боятся правды. Инквизиция – нет. Инквизиция сама решает, что правда, а что нет.

– Тогда пусть решают, – сказала Мира. – А я буду делать свою работу.

Она вышла на улицу. Вечерело, и на небе зажигались первые звёзды. Мира посмотрела на них и подумала о том, что где-то там, за этими звёздами, может быть, есть мир, где некромантов не боятся. Где инквизиция не прячет убийства. Где правда стоит дороже, чем репутация.

Но она жила не там. Она жила в Хаймфелле, где белые лилии означают смерть, а улыбки инквизиторов – приговор.

«Меня зовут Мира», – сказала она себе, входя в свой дом. – «Мне двадцать семь. Я люблю кислые яблоки и крепкий чай. И сегодня мне подарили цветок. Белый. Очень красивый. Надеюсь, в следующий раз они подарят мне розы. Они хотя бы колются».

Она поднялась к себе, легла на кровать и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И новые мертвецы. И новая битва с инквизицией, которая решила, что она – слишком большая проблема, чтобы её игнорировать.

Но Мира не боялась. Она уже была мёртвой. Несколько раз. И каждый раз возвращалась. Потому что у неё была работа. И потому что кто-то должен был говорить правду, даже когда все молчат.

Глава 5. Четвёртая

Мира проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь.

Стук был громким, требовательным, без той робкой вежливости, с которой обычно обращаются к жильцам, снимающим комнату над лавкой гробовщика. Это был стук человека, который привык, чтобы двери открывались перед ним, а не ждал, пока их откроют. Или стук человека, который принёс дурные вести и торопился от них избавиться.

Мира открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь вспомнить, где она находится и который час. Потолок был низким, деревянным, с тёмными пятнами от протекавшей когда-то крыши. Над ней – комната Бенедикта. Под ней – мастерская. Справа – стена, за которой спали его внуки. Слева – окно, выходящее во двор, где сушились доски.

Она была у себя. Она была Мирой. Она была жива.

Стук повторился, и Мира села на кровати, чувствуя, как каждый мускул в теле протестует против этого решения. Вчерашний день оставил после себя не только воспоминания о чужих смертях, но и вполне реальную, физическую боль. Голова гудела, плечи ныли, а в пояснице стреляло так, будто она не спала на жестком тюфяке, а таскала мешки с углём.

– Иду! – крикнула она, хотя голос прозвучал скорее как сиплый шёпот.

Мира натянула рубашку, сунула ноги в холодные сапоги (вчерашние, мокрые, она так и не высушила их), набросила плащ поверх ночной одежды и пошла открывать.

На пороге стоял курьер в форме городской стражи. Мальчишка, лет шестнадцати, с лицом, которое пыталось быть храбрым, но выдавало страх. Он держал в руке запечатанный свиток и смотрел на Миру так, будто ожидал, что она сейчас превратится в призрака или выпьет его душу.

– Инспектор Мира? – спросил он, и голос у него дрогнул.

– Я.

– Вам от капитана Ренца. – Он протянул свиток и тут же отступил на шаг. – Сказали передать лично в руки. Сказали, срочно.