Мария Лиэль – "Чтец мертвых" (страница 2)

Она вырвалась.

Мира открыла глаза и упала.

Колени ударились о мраморный пол. В ушах звенело, перед глазами плыли разноцветные круги. Носом текла тёплая, липкая кровь – капала на белый камень, растекаясь алыми пятнами, похожими на лепестки.

– Святые Светочи! – капитан стражи подскочил к ней, но не коснулся. Просто стоял рядом, не зная, что делать. – Вы в порядке?

– А вы как думаете? – прохрипела Мира. Она вытерла лицо рукавом. Кровь не останавливалась. – Выгляжу как человек, который только что умер?

Капитан не нашёлся с ответом. Мира поднялась на ноги, пошатываясь. Голова гудела, будто кто-то пытался просверлить череп изнутри. Она снова посмотрела на Элинор Вейн.

Девушка лежала всё так же спокойно, всё так же красиво, всё так же мертво. Но теперь Мира знала больше.

Она знала, что Элинор умерла не от яда, не от клинка, не от рук. Она умерла от того, что кто-то вытянул из неё душу, как вытягивают нитку из ткани. Аккуратно. Безболезненно. С обещанием, что ничего плохого не случится.

И душа исчезла. Не ушла в мир мёртвых, не застряла между, не растворилась в эфире. Просто пропала. Как будто её и не было.

– Что вы видели? – спросил капитан. – Кто это сделал?

Мира посмотрела на свои руки. На них была кровь. Чужая? Своя? Она уже не помнила.

– Серебряная маска, – сказала она. – Голос, который обещал, что не будет больно. И имя.

– Имя?

Мира подняла глаза на капитана. В её взгляде не было страха. Была усталость. Такая глубокая, что она чувствовала её в костях.

– Амелия, – сказала она. – Жертва назвала Амелию.

Капитан нахмурился:

– Это имя убийцы?

– Не знаю. – Мира вытерла кровь с лица и натянула перчатку. – Это имя того, кому жертва доверяла. А доверие – опасная штука, капитан. Часто убивает быстрее, чем нож.

Она направилась к выходу из склепа. Капитан окликнул её:

– Что мне сказать лорду Вейну?

Мира остановилась у двери. Сквозь щель пробивался серый свет хмурого утра.

– Скажите ему, что его дочь убили не руками, – сказала она. – Скажите, что её душу украли. А украденные души, капитан, не попадают в рай. Их вообще нигде нет. Они просто исчезают. Как деньги в кармане вора. Как надежда, когда понимаешь, что обещания – это просто слова.

Она вышла на холодный утренний воздух и глубоко вдохнула.

Внутри всё ещё звенела пустота, которую оставило видение. Она знала, что этот звон будет держаться ещё несколько часов, а может, и дней. Она знала, что кровь из носа остановится через полчаса, а головная боль – через два. Она знала, что вечером откроет свой дневник и перечитает первую страницу: «Меня зовут Мира. Мне двадцать семь. Я люблю крепкий чай с бергамотом» – чтобы напомнить себе, кто она, после того как стала кем-то другим.

Она знала всё это.

Но она не знала, кто такая Амелия. И почему девушки из знатных семей добровольно ложатся на каменные столы и позволяют украсть свои души.

И это незнание пугало её больше, чем сама смерть.

Мира поправила плащ и пошла в сторону Мёртвого Дома. По пути она зашла в лавку на углу купить яблоко. Продавщица посмотрела на её лицо, испачканное кровью, и не взяла денег.

– Возьмите, милая, – сказала она. – Вам нужны силы.

Мира взяла яблоко, надкусила и пошла дальше, оставляя на белой мякоти красные следы.

«Отличное начало недели», – подумала она. «Воскрешать мертвецов по вторникам – традиция, о которой меня забыли предупредить».

Город Хаймфелл просыпается медленно, как старик с больными суставами. Сначала – запахи. Копчёная рыба с портовых складов, конский навоз на мостовой, дрожжи из пекарен и неизменный, вездесущий смог от тысяч очагов, которые жители затапливают с первыми петухами. Потом – звуки. Скрип телег, ругань возчиков, колокола Собора Трёх Светочей, от которых содрогаются стёкла в дешёвых тавернах. И только после всего этого – свет. Серый, мутный, нехотя пробивающийся сквозь туман, который столица носит как старую шубу – дырявую, грязную, но без неё никак.

Мира не любила этот час. Не потому, что он был холодным или голодным – к холоду и голоду она привыкла. А потому, что в этот час город ещё не успевал надеть свою дневную маску. Спадали шторы, открывались ставни, и из домов выползали запахи, которые днём прятали за благовониями и духами. Запах старого вина из дома судьи, который клялся, что не пьёт. Запах страха из дома сборщика налогов, который должен казне больше, чем зарабатывает за десять лет. Запах тоски из домов, где кто-то умер, но траур уже сняли, а память осталась.

Мира вдыхала эти запахи и думала о том, что город – это живой организм, больной, гниющий, но всё ещё дышащий. И она, Мира, была одним из его паразитов. Или одним из его лекарей. В зависимости от того, у кого спросить.

Она стояла на вершине холма, откуда открывался вид на Внутреннее кольцо. Там, за высокими белыми стенами, жили те, для кого утро пахнет не рыбой и навозом, а ладаном и дорогими духами. Там Собор Трёх Светочей вонзал свои шпили в небо, как копья, которыми сам бог пронзил грешную землю. Там дворцы знати сияли мрамором и золотом, а на улицах было так чисто, что можно было есть с мостовой – если, конечно, ты из тех, кто привык есть с мостовой.

Мира не из таких. Она живёт во Внешнем кольце, где мостовая – это жидкая грязь, перемешанная с отходами кожевенных мастерских, а еду покупают на рынке, где продавцы не спрашивают, откуда у тебя кровь на лице, потому что у них самих она есть. Или была. Или будет.

Впрочем, сейчас кровь у неё на лице была своя.

Она вытерла нос рукавом – тёмная ткань плаща впитала алые разводы, сделав их почти незаметными. В Мёртвом Доме никто не обратит внимания. Там вообще редко обращают внимание на такие мелочи. Когда твоя работа – каждую неделю смотреть в глаза смерти, чужая кровь перестаёт быть событием. Своя – тоже.

Мира откусила от яблока, которое ей дала торговка с угла. Кислое. Хорошее. Кислота пробивалась сквозь металлический привкус, оставшийся после видения, и это было почти приятно. Почти.

– Слышь, могильщица! – крикнул кто-то снизу, с улицы. – Плакальщиц наняла? Или сама по себе рыдаешь?

Мира посмотрела вниз. Двое грузчиков тащили телегу с бочками, один из них скалился, показывая щербатый рот. Его напарник был моложе, лет двадцать, и смотрел на Миру с тем выражением, которое она знала слишком хорошо. Смесь любопытства и страха. Как на ядовитую змею – интересно, но подходить не хочется.

– Плачу, что не встретила тебя в склепе, – крикнула Мира в ответ. – Мертвецы хотя бы молчат, когда им нечего сказать.

Грузчик сплюнул и отвернулся. Его напарник заржал, но как-то нервно, будто боялся, что смех может привлечь внимание. Мира отвернулась тоже – не потому, что обиделась, а потому, что голова всё ещё гудела, и свет резал глаза.

Она пошла вниз по улице, огибая лужи и телеги, и чувствовала, как взгляды провожают её. В Хаймфелле некромантов узнают за версту. Не по форме – плащ как плащ, сапоги как сапоги. По тому, как люди отводят глаза, когда ты проходишь мимо. По тому, как они прижимают детей к себе, будто ты можешь украсть душу просто взглядом. По тому, как торговцы дают тебе яблоко бесплатно, потому что брать с тебя деньги – всё равно что брать с мертвеца. Или потому, что боятся. Или потому, что жалко.

Мира не знала, что именно двигало торговкой с яблоками. Ей было всё равно. Яблоко было кислым и свежим, а это уже больше, чем она могла ожидать от этого утра.

Родовой склеп Вейнов остался позади, и Мира нырнула в лабиринт узких улочек Среднего кольца. Здесь было теснее, грязнее, но безопаснее – по крайней мере, никто не кричал «могильщица» в спину. В Среднем кольце живут те, у кого есть дела поважнее, чем оскорблять некромантов. У них лавки, долги, кредиторы, жёны, которые требуют новое платье, и дети, которых нужно кормить. Некромант в их глазах – просто ещё одна неприятность, вроде налогов или крыс в подвале. С ней можно жить, если не лезть на рожон.

Мира свернула на улицу Костяных Рядов – так её назвали за лавки гробовщиков, которые здесь селились испокон веков. Пахло деревом, лаком и чем-то сладковатым, от чего слегка кружилась голова. Здесь Мира чувствовала себя почти нормально. Здесь её называли не «могильщица», а «инспектор» или просто «госпожа Мира», если повезёт.

Её дом – точнее, её комната – находилась над лавкой старика Бенедикта, который делал гробы уже сорок лет и за это время ни разу не спросил у Миры, не страшно ли ей спать над местом, где хранят дубовые ящики для покойников. Он вообще редко задавал вопросы. Может, потому, что за сорок лет понял: вопросы редко приводят к хорошим ответам. Может, потому, что ему было всё равно. А может, потому, что он был просто добрым человеком, а добрые люди знают: иногда лучше помолчать, чем спросить.

– Госпожа Мира! – окликнул её Бенедикт, когда она проходила мимо. Он стоял в дверях мастерской, вытирая руки о фартук. Фартук был в стружке, в смоле и в чём-то ещё, что Мира предпочла не рассматривать. – Слышал, тебя вызывали к Вейнам?

– Хорошие новости разносят быстро, – сказала Мира, останавливаясь. – Дурные – ещё быстрее.

– Так что там?

– Дочь умерла.

Бенедикт помолчал. Он вообще не торопился. За сорок лет работы с мёртвыми он научился главному: время – это единственное, чего у нас в избытке, пока мы живы. А когда мы умрём, его уже не будет. Поэтому не нужно спешить. Особенно когда говоришь о смерти.