Мария Лиэль – Маскарад лжи (страница 5)

Правда — это не слово на спине мёртвого вампира.

Правда — это то, что она только что пережила. Чужая смерть. Чужая вина. Чужая ложь.

Она развернулась и пошла прочь, оставляя тело в тени. Но тяжесть барона осталась с ней — в её груди, в её памяти, в её проклятой способности, которая заставляла её носить всех, кого она встречала на пути мёртвыми.

— Не моё дело, — сказала она громко, как будто кто-то мог её слышать.

И впервые за много лет поняла, что солгала.

Он придёт за ней. Не за бароном. Не за подписантами. За ней. Потому что она теперь — часть этой лжи. И правда, которую она носила в себе сорок четыре года, была только её собственной.

ГЛАВА 4. НОЧНЫЕ ПОХОРОНЫ

Париж, 1763 год, осень

Три дня спустя после смерти барона

Кладбище Сен-Жермен-де-Пре пряталось в тени старой церкви, где даже днём солнце не могло пробить толщу каменных стен. Ночью здесь было темно, как в склепе.

Вивьен не любила похороны.

Не потому, что они напоминали ей о смерти — смерть была её ремеслом. А потому, что на похоронах вампиры переставали притворяться. Они снимали маски — не все, но многие — и показывали свои настоящие лица. Жадные, испуганные, злые.

Или — что ещё хуже — печальные.

Она стояла в заднем ряду, под сенью старого дуба, чьи корни уходили в землю глубже, чем некоторые склепы. На ней было чёрное платье — не траурное, нет, у вампиров нет траура. Просто чёрное, чтобы сливаться с тенями.

В центре кладбища, на временном помосте, лежал гроб. Открытый. Вампиры не прячут своих мёртвых — им нечего бояться света, если свет не солнечный.

Барон д’Орлеан лежал в гробу, как спящий. Кто-то закрыл ему глаза, сложил руки на груди, надел чистый камзол. Клеймо на спине скрывал густой слой присыпки — кто-то постарался, чтобы гости не видели слова «Правда» на теле покойного.

Под слоем присыпки всё равно оставался запах. Слабый, почти стёртый, но для неё — кричащий. Вивьен поймала себя на мысли, что хочет провести ногтем по спине барона. Соскрести эту «правду». Посмотреть, что под ней. Она сжала пальцы. Не сейчас.

Но Вивьен знала. Она видела.

И она знала, что другие тоже знают. Воздух был плотным от невысказанных вопросов.

— Это уже третий за месяц, — прошептал кто-то позади.

— Третий официально, — ответил другой. — Не делай вид, что не слышал про Лион.

— Заткнись.

Вивьен не обернулась. Но голоса запомнила.

Вокруг гроба собралось около тридцати вампиров. Мужчины и женщины, старые и молодые (на вид), богатые и бедные. Вивьен узнавала некоторых — по балам, по операм, по случайным встречам в ночных переулках. Она ни с кем не была знакома. И никто не подошёл к ней.

Она была тенью среди теней.

— Вы пришли.

Голос раздался справа. Вивьен не повернула головы.

— Герцог, — сказала она. — Я думала, вы стоите у гроба.

— Я стоял. Потом устал слушать, как притворяются, что им жаль.

Герцог де Роган-Монбазон подошёл ближе, и Вивьен наконец посмотрела на него. Вблизи он был старше, чем казалось издали. Не лицом — лицо было гладким, как у тридцатилетнего. А глазами. В них была такая глубина, что можно было утонуть.

— Вам не жаль? — спросила Вивьен.

— Барон был дураком, — сказал герцог. — Но он был нашим дураком. И кто-то убил его, чтобы унизить нас.

— Или чтобы сказать правду.

Герцог посмотрел на неё долгим взглядом.

— Вы верите в правду, маркиза?

— Я верю в то, что вижу.

— А что вы видели на теле барона?

— То же, что и вы.

Герцог усмехнулся. Невесело.

— В Париже говорят, что это охотники из Ватикана, — сказал он. — У них новый метод. Они не убивают крестом и святой водой. Они выжигают слова на спинах.

— Охотники не знают слова «правда», — сказала Вивьен. — Они знают только слово «грех».

— Вы умны, маркиза. — Герцог склонил голову. — Это опасно.

— Я опасна, — ответила Вивьен. — Это по-разному.

Они замолчали. В тишине был слышен голос священника — живого, приглашённого для виду. Он бормотал латинские молитвы, не понимая, что никто из присутствующих не слушает.

На слове «veritas» он запнулся. На секунду. Как будто не смог произнести его.

— Кто он? — спросила Вивьен, кивнув на священника.

— Наёмник, — ответил герцог. — Стоит десять ливров за ночь. Не задаёт вопросов.

— Удобно.

— Все мы ищем удобства, маркиза. Даже мёртвые.

Герцог повернулся, собираясь уйти, но Вивьен остановила его:

— Вы сказали, что барон был «нашим». Что это значит? «Наши» — это те, кто подписал Договор?

Герцог замер.

— Я не говорил этого.

— Вы сказали, что он был «нашим». А Договор — это то, что делает вас «нами».

Герцог медленно повернулся. В его глазах не было удивления. Только усталость.

— Вы слишком любопытны, маркиза. Это опасная черта.

— Я живу в Париже много лет, — сказала Вивьен. — Я слышу слухи.

— Слухи убивают, — сказал герцог. — Особенно те, которые говорят правду.

Он шагнул к ней ближе, почти вплотную. Вивьен не отступила. Она чувствовала его силу — старый вампир, сотни лет за плечами, кровь, которая помнила времена, когда Париж был деревней.

— Договор — это наша защита, — тихо сказал он. — Он позволяет нам жить среди людей, не боясь костров и кольев. Кто-то хочет его разрушить.

— И держит в клетке, — тихо добавил кто-то в толпе.

Кто-то в толпе резко вдохнул. Слишком резко. Как живой.

Герцог не обернулся. Но на секунду все замолчали.

— Кто?

— Я не знаю. Но я найду.