Мария Лиэль – Хроники Катарины. Том 1 маяк ложного спасения (страница 5)

Боль накатывала волнами, выкручивала внутренности, заставляла сжиматься в комок. Катарина царапала пол, кусала губы до крови, но не позволяла себе потерять сознание. Где‑то глубоко внутри она чувствовала: ребёнок ждёт. Ждёт её силы, её воли, её любви.

И вот настал миг, когда мир сузился до точки нестерпимой боли – а затем разорвался. Тишина.

На её груди лежал младенец. Девочка.

Она была крошечной – ладони Катарины почти полностью закрывали её тельце. Кожа младенца отливала перламутровой бледностью, будто впитала в себя лунный свет. Черты лица – тонкие, почти хрупкие: маленький прямой нос, едва заметные брови, плотно сжатые розовые губы. Волосы – редкие, но уже заметные – были цвета тёмного серебра, как будто в них застыли блики ночного неба.

Но больше всего поражали глаза. Они были широко раскрыты – не по‑детски, без малейшего признака новорождённой растерянности. Жёлтые, с вертикальными зрачками, они светились в темноте мягким, фосфоресцирующим светом. В их глубине таилось что‑то древнее, непостижимое – словно в этом крошечном теле пробудилась память веков.

Катарина задохнулась от нежности и ужаса одновременно. Она осторожно провела пальцем по щеке дочери – кожа была тёплой, живой, но в то же время казалась чуть более плотной, чем у обычного младенца.

– Элиза… моё солнце, – прошептала она, прижимая ребёнка к груди. Голос дрожал, но в нём звучала непоколебимая решимость. – Ты жива. Ты со мной.

Она попыталась покормить дочь, но едва её пальцы коснулись крошечного рта, в дверях часовни раздался глухой стук.

Тени в чёрных плащах скользнули внутрь, бесшумно, как змеи. Их лица скрывали капюшоны, но Катарина ощутила холод их взглядов, пронизывающий до костей.

– Это дитя не должно остаться с тобой, – произнёс один из монахов. Его голос был ровным, лишённым эмоций, будто он читал приговор, давно написанный кем‑то другим. – Оно – сосуд тьмы.

Катарина рванулась вперёд, обнажая клыки. Рык, вырвавшийся из её горла, был нечеловеческим – звериным, отчаянным. Но тело её, измученное родами, не послушалось. Ноги подкосились, и она упала на колени, всё ещё прижимая к себе Элизу.

– Нет! Она моя! – её крик разорвал тишину, но утонул в звоне медальонов, висевших на шеях монахов. Металл пел, как колокола, заглушая её мольбы, её ярость, её боль.

Монах шагнул ближе. Его рука, затянутая в чёрную перчатку, потянулась к ребёнку.

– Ты не понимаешь, что породила, – сказал он, и в его тоне впервые проскользнуло нечто, похожее на сожаление. – Это существо… оно не принадлежит миру людей. Оно несёт в себе силу, которая разрушит всё вокруг.

– Она – моя дочь! – Катарина вцепилась в младенца так, что пальцы побелели. – Она не «существо»! Она человек!

– Человек не рождается с глазами, видящими сквозь тьму, – возразил монах. – Не впитывает силу ночи, как губка воду. Мы знаем, что это за кровь течёт в её жилах. Мы видели подобное раньше. И всегда это заканчивалось кровью.

– Вы не знаете её! – Катарина прижала Элизу к груди так крепко, что девочка тихо пискнула. – Она невинна. Она не виновата в том, кто я!

– Именно поэтому её нужно забрать, – голос монаха стал жёстче. – Пока она ещё не осознаёт своей силы. Пока не научилась ей пользоваться. Мы защитим её – и мир – от того, что она может стать.

Катарина попыталась отползти, но двое других монахов уже окружили её. Их движения были плавными, выверенными, как у хищников, загоняющих добычу. Один схватил её за запястья, другой потянулся к ребёнку.

– Не трогайте её! – хрипела она, извиваясь, царапаясь, но силы были неравны. – Я убью вас! Я разорву вас на части!

– Ты уже слишком слаба, – прошептал монах, и в его голосе прозвучала почти жалость. – Ты отдала всё, чтобы она появилась на свет. Теперь дай нам сделать то, для чего мы здесь.

Они действовали быстро, без лишних движений. Один удерживал Катарину, другой осторожно, но твёрдо отнял у неё ребёнка. Элиза не заплакала – лишь её жёлтые глаза, полные немого вопроса, на миг встретились с глазами матери. В этом взгляде было что‑то, от чего у Катарины перехватило дыхание: не страх, не гнев, а… понимание. Как будто девочка уже знала, что происходит, и принимала это как неизбежность.

– Нет… – прошептала Катарина. Голос её угасал, как последние искры свечей. – Пожалуйста… не забирайте её…

Монахи завернули Элизу в белый саван. Ткань, чистая и холодная, окутала её, скрывая от мира – или защищая? Катарина пыталась дотянуться, но её рука бессильно упала.

– Мы позаботимся о ней, – сказал монах, уже отступая к двери. – Она будет в безопасности.

– В безопасности?! – Катарина рассмеялась, но смех вышел хриплым, надломленным. – От кого? От меня? От себя?

– От судьбы, которую ты ей уготовила, – ответил монах, не оборачиваясь.

Дверь часовни закрылась.

Тишина.

Катарина лежала на холодных камнях, чувствуя, как кровь покидает её тело, как тьма окутывает сознание. В последний миг перед тем, как погрузиться в небытие, она увидела: жёлтый глаз Элизы – один‑единственный, выглянувший из‑под края савана – смотрит на неё.

Глава 8. Прах и забвение

Она очнулась от пронизывающего холода. Каменные плиты под спиной были влажными, покрытыми слизью и тонким слоем инея. Воздух пах речной водой, гниющими листьями и чем‑то ещё – острым, металлическим. Кровью.

Катарина попыталась приподняться. Тело не слушалось: мышцы будто окаменели, суставы скрипели, как несмазанные петли. С трудом перевернувшись на бок, она села, прислонившись к шершавой стене пещеры. В висках стучало, перед глазами плыли тёмные пятна.

Вокруг – только полумрак и тишина, нарушаемая мерным плеском воды где‑то вдали. В углу, на плоском камне, стояла миска с тёмной жидкостью. Рядом – сложенный лист бумаги.

Дрожащими пальцами она развернула записку. Буквы расплывались, но смысл пробился сквозь туман:

«Ты выжила. Но память – роскошь, которую я должен у тебя забрать. Прости».

Она перечитала записку трижды. Слова не складывались в картину. Кто я?

Осторожно коснулась лица – пальцы скользнули по скулам, по губам, по волосам, спутавшимся в колтун. Кожа была холодной, но под ней пульсировала странная, чуждая сила.

– Кто я? – прошептала она. Голос звучал чуждо, словно принадлежал кому‑то другому.

В глубине пещеры был небольшой водоём – зеркало из чёрного стекла. Она подползла к нему, вгляделась. Из темноты на неё смотрели глаза – жёлтые, светящиеся, как у зверя. Она отшатнулась, но тут же вернулась, прижалась лбом к холодной поверхности. Почему они такие?

Ощупала живот – он был плоским, пустым. Что‑то потеряно. Что‑то важное.

В груди пульсировала глухая, всепроникающая пустота – словно рана, не заживающая, а лишь прикрытая тонкой пеленой бытия. И в этой пустоте, как неистребимые корни в каменистой почве, укоренились три неизменных чувства.

Боль жила в ней постоянно – не острая, пронзающая, а тупая, монотонная, словно далёкий гул колокола, бьющий в такт сердцу. Она стала фоном её существования, привычным шумом, к которому уже не прислушиваешься, но который

никогда не исчезает.

Голод терзал иначе – резко, настойчиво, будто когтистая лапа, сжимающая внутренности. Он пробуждал в ней звериную чуткость: ноздри трепетали, улавливая малейшие оттенки запахов, а разум сосредоточивался лишь на одном – на поиске источника жизни, на том, что утолит этот неумолимый, выматывающий зов плоти. Каждый вдох превращался в охоту, каждый шорох – в подсказку.

Но страшнее всего был страх перед светом. Необъяснимый, иррациональный, он сковывал её сильнее цепей. Даже робкий луч луны, пробравшийся сквозь расщелину в скале, заставлял её зажмуриться, съёжиться, отползти вглубь тени. Свет казался ей враждебным, обжигающим, будто сам мир отвергал её, предупреждая: ты не принадлежишь этому свету. Она инстинктивно пряталась, чувствуя, как кожа покалывает от невидимых иголочек, а сердце начинает биться чаще – не от волнения, а от первобытного, животного ужаса.

Эти три чувства – боль, голод и страх – сплетались в ней в единый клубок, становясь её сутью, её новой природой. Они не оставляли места для сомнений, для раздумий, для прошлого. Только здесь и сейчас. Только выживание. Только тьма.

Она пила воду из реки – холодную, чистую, но безвкусную. Глотки давались тяжело, будто тело отвергало эту жидкость как нечто ненужное. А потом уловила запах – металлический, насыщенный, манящий. В миске оставалась кровь.

Первый глоток – как удар молнии. Вкус взорвался на языке, разлился по венам, наполняя силой, ясностью, жизнью. Она пила жадно, не замечая, как капли стекают по подбородку. Это правильно. Это нужно.

Постепенно тело восстанавливалось. Мышцы наливались силой, зрение обострялось – она различала мельчайшие детали в темноте: паука, плетущего паутину в углу, капли росы на мху, движение подземных червей под слоем почвы.

Разум её оставался разорванным, словно древняя карта, истёршаяся по сгибам и рваная по краям. Обрывки воспоминаний вспыхивали на миг – яркие, острые, как осколки стекла, – и тут же гасли во тьме, не складываясь в цельную картину. Лишь ощущения оставались, въедаясь в плоть и душу.

Вот – боль. Не тупая, не привычная, а резкая, разрывающая, будто когти неведомого зверя вгрызаются в самое нутро. Она приходила внезапно, выкручивала тело, заставляла сжиматься в комок, а из горла рвался крик – её собственный, хриплый, надсадный, от которого звенело в ушах.