Мария Лиэль – Хроники Катарины. Том 1 маяк ложного спасения (страница 6)

А вот – что‑то белое, мягкое, тёплое… Неясный образ, ускользающий, как дымка на рассвете. Она тянулась к нему всем существом, пытаясь ухватить, удержать, но он растворялся, оставляя лишь смутное чувство утраты – глубокой, невыразимой, будто она лишилась чего‑то самого главного, самого драгоценного.

Эти обрывки не становились историей. Они не рассказывали, кто она, откуда пришла, что с ней случилось. Они лишь терзали, напоминая: когда‑то была другая жизнь – цельная, осмысленная. А теперь остались только вспышки боли, крик, белое тепло – и пустота, глодающая изнутри.

Ночь за ночью она бродила по лесу. Научилась двигаться бесшумно, сливаться с тенями, выслеживать добычу. Сначала – крысы, мыши, птицы. Потом – крупнее: зайцы, лисицы.

Она изучала себя – осторожно, будто прикасалась к чужому, незнакомому телу. Каждое открытие пронзало её одновременно страхом и холодным любопытством.

Её пальцы… Они казались обычными – тонкие, с чуть заострёнными ногтями. Но стоило лишь чуть напрячь мышцы – и под кожей проступала нечеловеческая сила. Она сжала камень, и тот хрустнул, рассыпаясь в пыль. Попробовала на прочность сухую ветку – переломила одним движением, словно та была из воска. А потом, не веря себе, коснулась ребра мёртвой крысы, лежавшей в углу пещеры. Лёгкое нажатие – и кость подалась, хрустнула, сломалась. Так легко… – подумала она, и по спине пробежал ледяной озноб.

Затем – слух. Сначала она приняла это за игру воображения: далёкий шелест листьев, шорох мыши в норе, биение чьего‑то сердца… Но нет, это было реально. Она замерла, сосредоточилась – и услышала всё. Десять шагов вокруг неё жили тысячами звуков: жужжание насекомого в траве, дыхание спящего барсука в норе, стук крови в жилах зайца, притаившегося за кустом. А в самом дальнем углу её сознания пульсировал ровный, глухой ритм – чьё‑то человеческое сердце, бьющееся за пределами пещеры. Она могла бы назвать направление, расстояние, даже возраст того, кто там был. Я слышу, как бьётся жизнь, – пронеслось у неё в голове, и от этой мысли стало не по себе.

И наконец – зрение. Днём мир казался ей тусклым, размытым, будто сквозь мутное стекло. Но с наступлением ночи всё менялось. Тьма становилась её стихией. Она различала малейшие детали: узор паутины на камне, капли росы на травинках, движение мотылька в десяти шагах. Её глаза ловили свет, которого не видели обычные люди – слабое свечение мха, отблески минералов в скале, едва заметные блики на поверхности воды. Она могла смотреть в непроглядную черноту леса и видеть, как шевелятся листья, как скользят тени, как дышит сама ночь. Я вижу то, что скрыто, – осознала она, и это знание наполнило её странной, тревожной гордостью.

Она стояла перед водоёмом, вглядываясь в своё отражение. Жёлтые глаза светились в темноте, как два маленьких фонаря. Кто я? – снова спросила она себя. Но ответа не было. Были лишь эти способности – пугающие, могущественные, чужие. И вместе с тем – неотделимые от неё.

Однажды она выследила оленя. Он стоял у ручья, наклонив голову к воде. Она замерла, прижимаясь к стволу дерева, вслушиваясь в его дыхание, в стук его сердца. Затем – прыжок.

Её тело двигалось само, без раздумий. Клыки вонзились в шею, кровь хлынула в рот. Она пила, чувствуя, как тепло разливается по телу, как силы возвращаются, как разум проясняется.

Но когда олень упал, а она отстранилась, в груди что‑то сжалось. Это не я. Это не то, кем я должна быть. Однако голод всегда побеждал.

Однажды ночью она вышла к деревне. Затаилась в кустах, наблюдая за людьми, которые суетились у колодцев, смеялись, разговаривали. Их голоса сливались в неразборчивый гул, но вдруг она уловила:

– Говорят, в лесу живёт ведьма, которая пьёт кровь младенцев.

Она замерла, словно время вокруг неё остановилось, а мир сжался до точки невыносимой ясности. В голове вспыхнул образ – яркий, почти осязаемый, будто вырванный из реальности и брошенный прямо в сознание.

Вот он – ребёнок. Крошечный, беззащитный, тёплый. Она чувствовала его тепло даже сейчас, спустя мгновения после вспышки: оно проникало в ладони, растекалось по венам, наполняло грудь странной, щемящей нежностью. Его крошечные пальчики едва заметно шевелились, будто пытались ухватиться за её палец, а дыхание было таким тихим, что приходилось прислушиваться, чтобы убедиться – он жив.

А рядом – белый саван. Нежный, почти светящийся в полумраке, он окутывал младенца, словно оберегая от чего‑то, скрывая его от мира или, напротив, предъявляя миру как нечто священное, неприкосновенное. Ткань казалась мягкой, как облако, но в то же время – тяжёлой, будто несла в себе груз судьбы, которую ещё предстояло прожить.

И тогда – крики. Её собственные, рвущиеся из горла, хриплые, надрывные, полные боли и отчаяния. Они эхом отдавались в ушах, пробирали до костей, заставляли тело содрогаться. Она кричала не только от физической муки – нет, это был крик души, потерявшей что‑то бесконечно ценное, что‑то, без чего мир становился пустым и холодным.

Воспоминание вспыхнуло ярко, почти обжигающе – и тут же погасло, рассыпалось на осколки, растворилось во тьме, оставив после себя лишь эхо. Эхо боли, пронзительной, как лезвие, и пустоты, глубокой, как бездонный колодец. Она стояла, задыхаясь, пытаясь ухватиться за исчезающий образ, но он ускользал, оставляя лишь ощущение утраты – тяжёлое, гнетущее, неотступное.

В груди что‑то сжалось, будто сердце пытались сжать невидимой рукой. Она провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть следы этого видения, но оно уже въелось в память – не как история, не как последовательность событий, а как чувство, как рана, которая никогда не заживёт до конца.

– Что это было? – прошептала она, хватаясь за голову.

Но ответа не было. Только ночь, только лес, только голод – и жёлтые глаза, светящиеся во тьме.

Голод нарастал. Он пульсировал в висках, сжимал желудок, заставлял ноздри дрожать, улавливая запахи. Она принюхалась – и уловила: один из крестьян задержался у колодца. Его сердце билось ровно, запах пота смешивался с ароматом хлеба и пива.

Она двинулась бесшумно. Её тело скользило между деревьями, как тень, не издавая ни звука. Крестьянин не услышал

её приближения. Только когда её пальцы сжали его плечо, он вскрикнул:

– Кто… что…

Её клыки уже вонзились в его шею. Он попытался сопротивляться, но она держала крепко. Кровь наполнила её рот – тёплая, насыщенная, живая. Она пила, контролируя себя, считая удары его сердца. Достаточно. Хватит.

Отпустив его, она отступила. Крестьянин рухнул на землю, дыша прерывисто, но жив. Его глаза были широко раскрыты от ужаса.

– Прости, – прошептала она, но он не услышал.

Она исчезла в лесу, оставляя за собой лишь тень и запах крови.

Где‑то вдали залаяла собака. Ветер пронёсся по деревьям, шелестя листьями. Она остановилась, прислонилась к стволу, пытаясь унять дрожь.

– Кто я? – снова спросила она, но ответа не было.

Глава 9. Маска бессмертия

Спустя месяцы – а может, и годы – блужданий в сумрачных лесах Катарина впервые вышла к городу.

Она появилась на окраине ранним утром, когда туман ещё стелился по земле, окутывая низкие домики и редкие деревья призрачной пеленой. Катарина остановилась у старого колодца, вглядываясь в дрожащее отражение городских стен за холмом. Её одежда – потрёпанная, пропитанная лесным запахом мха и крови – резко контрастировала с аккуратной белизной каменных домов.

Она медленно двинулась вперёд, приглядываясь к каждому шороху, принюхиваясь к незнакомым запахам: печёного хлеба, конского пота, сточных вод. Город жил своей жизнью – где‑то стучали колёса телег, звенел молот кузнеца, перекликались торговцы. Всё это было одновременно притягательно и пугающе.

Катарина замедлила шаг у лавки булочника. Через окно она увидела, как женщина с румяными щеками смеётся, протягивая ребёнку свежую булочку. В груди что‑то сжалось – воспоминание, ускользающее, как дым. Так улыбаются матери, – подумала она, но мысль растворилась в шуме улицы.

Она шла дальше, прячась в тени домов, избегая прямых взглядов. Люди бросали на неё короткие взгляды – настороженные, оценивающие – но никто не останавливал. Она научилась быть незаметной: опустила плечи, сгорбила спину, приглушила шаги. Как человек, – напоминала она себе.

К полудню она добралась до центра. Здесь было людно: купцы, слуги, ремесленники. Катарина прислонилась к стене таверны, вслушиваясь в разговоры.

В таверне царил полумрак, пропитанный запахами жареного мяса и прокисшего пива. Катарина села в дальний угол, стараясь слиться с тенью. Она слушала разговоры, пока не уловила то, что искала.

– Барон фон Штерн ищет компаньонку для своей больной жены, – произнёс мужчина в потрёпанном камзоле, помешивая ложкой в миске. – Платит золотом. Говорят, дама тихая, спокойная, только хворает сильно.

Катарина медленно поднялась и подошла к хозяину таверны – грузному мужчине с красным лицом и цепким взглядом.

– Я слышала, барон фон Штерн ищет помощницу, – произнесла она тихо, контролируя голос, чтобы не прозвучало эхо.

Хозяин таверны поднял глаза, скользнул по ней оценивающим взглядом – от грязных сапог до спутанных волос.

– И что с того? – буркнул он. – Ты выглядишь так, будто из леса вышла.