Мария Лиэль – Хроники Катарины. Том 1 маяк ложного спасения (страница 7)

– Я умею читать, писать, ухаживать за больными, – ответила Катарина, не отводя взгляда. – И я не боюсь тяжёлой работы.

Мужчина хмыкнул, потёр подбородок.

– Больная дама – она не простая. Требует тишины, покоя. Если ты будешь шуметь или пугать её…

– Я знаю, как вести себя тихо, – перебила Катарина. – Я могу быть незаметной.

Хозяин задумался, затем кивнул.

– Ладно. Завтра в девять у ворот особняка. Спросишь фрау Марту, экономку. Если она одобрит – пойдёшь к барону. Но предупреждаю: если обманешь – вылетишь быстрее, чем успеешь охнуть.

– Я не обманываю, – сказала Катарина, но её голос дрогнул.

Перед тем как явиться к воротам особняка барона на следующее утро, Катарина не решилась искать приют в городской суете. Инстинкты подсказывали держаться края цивилизации – там, где шум и запах людей не заполняют всё пространство, оставляя место для чуткого слуха и острого зрения.

Она нашла заброшенную хижину на самой границе города и леса – покосившуюся постройку с прохудившейся крышей и выбитыми ставнями. Внутри пахло пылью, мышами и давней человеческой жизнью. Катарина осторожно обошла помещение, проверяя каждый угол, затем опустилась на голый деревянный пол у окна, выходящего в лес.

Ночь выдалась прохладной. Луна проглядывала сквозь рваные облака, бросая на пол призрачные блики. Катарина не спала – лишь погружалась в состояние полудрёмы, когда тело отдыхает, а сознание остаётся настороже. Она прислушивалась к каждому шороху: к скрипу старых досок, к шелесту листвы, к далёким крикам ночных птиц.

Время от времени она вставала, подходила к окну и всматривалась в лес – туда, где ещё недавно была её единственная реальность. Там, среди деревьев, она знала каждый звук, каждое движение. Здесь, у порога человеческого мира, всё казалось чужим и потенциально опасным.

Перед рассветом она умылась в ручье неподалёку, попыталась пригладить волосы и привести в порядок одежду. Зеркало ей заменяла гладкая поверхность воды. Отражение встретило её жёлтыми глазами – она поспешно опустила веки, сосредоточилась, заставила зрачки сузиться до человеческих очертаний. Я – Катарина. Я умею быть тихой, – повторила она про себя, как заклинание.

На следующее утро она стояла у массивных ворот особняка. Каменная кладка, резные ставни, ухоженный сад – всё кричало о богатстве и порядке. Катарина глубоко вдохнула, расправила плечи и постучала.

Дверь открыла сухопарая женщина в чёрном платье – фрау Марта. Её взгляд скользнул по Катарине, задержался на руках, на лице, на походке.

– Ты та, кого рекомендовал хозяин таверны? – спросила она без предисловий.

– Да. Меня зовут Катарина.

– Катарина… – повторила фрау Марта, словно пробуя имя на вкус. – Хорошо. Пройдём в гостиную. Расскажешь о себе.

Они сели у окна. Экономка задавала вопросы – о прошлом, о навыках, о причинах, приведших её сюда. Катарина отвечала осторожно, подбирая слова. Она говорила о дальних родственниках, о болезни матери, о необходимости заработка. Всё это было правдой – но лишь наполовину.

– Ты умеешь читать? – спросила фрау Марта, доставая книгу.

Катарина кивнула, взяла книгу в руки. Буквы плясали перед глазами, но она сосредоточилась, начала читать вслух – медленно, чётко, следя за интонацией.

Экономка слушала, кивала.

– Хорошо. А ухаживать за больной сможешь?

– Смогу. Я ухаживала за матерью, когда она болела.

Фрау Марта помолчала, затем встала.

– Пойдём. Познакомишь с госпожой. Если она одобрит – останешься.

В спальне у постели бледной женщины с запавшими глазами Катарина остановилась. Она почувствовала запах болезни – тяжёлый, сладковатый. Женщина подняла взгляд, едва заметно кивнула.

– Вы… новая компаньонка? – прошептала она.

– Да, госпожа, – Катарина склонила голову. – Я буду рядом, если вам что‑то понадобится.

Женщина слабо улыбнулась.

– Хорошо. Мне… нужно, чтобы кто‑то читал мне вслух. И… чтобы не было шумно.

– Конечно, – тихо ответила Катарина. – Я умею быть тихой.

Фрау Марта кивнула.

– Ты остаёшься. Но помни: барон не терпит ошибок.

Дни текли размеренно. Катарина наблюдала за людьми – внимательно, жадно, словно пыталась впитать их сущность. Видела, как они смеются над простой шуткой, как светятся их глаза, когда они пробуют любимую еду, как обнимают детей, шепча что‑то нежное. Видела, как боятся темноты – зажмуриваются, вздрагивают от шороха, спешат зажечь свечу.

Она копировала их поведение: улыбалась, когда нужно, вздыхала, притворялась обеспокоенной, кивала, соглашаясь с очевидными истинами. Она училась есть человеческую пищу – медленно, с перерывами, делая вид, что наслаждается вкусом. Она спала в кровати, хотя сон был ей почти не нужен. Она даже начала носить перчатки, чтобы скрыть слишком острые ногти.

Но по ночам всё менялось.

Тьма становилась её стихией. Она скользила по улицам, незаметная, как тень, выслеживая тех, кого не будут искать: бродяг, воров, опустившихся людей, потерявших связь с миром. Она действовала быстро, точно, не оставляя следов. Кровь утоляла голод, но не заполняла пустоту внутри.

Каждый раз, возвращаясь в комнату для прислуги, она останавливалась перед зеркалом. Её отражение – бледное лицо, холодные глаза, тонкие пальцы – казалось чужим. Она всматривалась, пытаясь найти в нём что‑то знакомое, но видела лишь маску.

Однажды ночью, глядя на своё отражение, она вдруг увидела иное. На миг зеркало показало ей не холодную незнакомку, а испуганную женщину с ребёнком на руках. Та женщина дрожала, прижимала младенца к груди, её глаза были полны слёз и отчаяния. Катарина вскрикнула, схватилась за край раковины, но образ исчез, оставив лишь эхо боли и вопрос, который терзал её изнутри:

«Я притворяюсь человеком. Но что, если я уже забыла, каково это?»

Глава 10. В доме барона

Жизнь в особняке фон Штерна обрела для Катарины странный, двуликий ритм. Днём – тишина, полумрак спален, запах лекарств и воска, монотонный шелест страниц. Ночью – лес, запах сырой земли, треск веток под ногами и гул крови в ушах. Два мира, две сущности, едва удерживаемые в равновесии тонкой гранью самоконтроля.

Катарина просыпалась до рассвета. В её комнате – скромной, но уютной – царил полумрак. Она не нуждалась во сне так, как люди, но научилась притворяться: лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к звукам дома. Когда внизу начинали греметь кастрюли, она вставала, умывалась холодной водой и спускалась к завтраку.

В столовой уже ждал поднос: овсяная каша, хлеб, мёд, чай. Катарина ела медленно, делая вид, что наслаждается вкусом. На самом деле пища была для неё лишь ритуалом – способом слиться с окружением. Она наблюдала, как слуги переговариваются, как экономка проверяет списки дел, как солнечные лучи пробиваются сквозь тяжёлые шторы. Всё это казалось ей одновременно близким и чужим.

После завтрака она шла в спальню Амалии.

Амалия встречала её слабой улыбкой. Её лицо, измождённое болезнью, сохраняло благородные черты: высокие скулы, тонкий нос, серо‑голубые глаза, в которых ещё тлел свет разума.

– Катарина… – шептала она. – Вы сегодня в голубом. Это цвет надежды, не находите?

– Если вы так считаете, – отвечала Катарина, расправляя складки платья. – Хотите, чтобы я открыла окно?

– Нет, – Амалия слегка поморщилась. – Холодно. Но вы можете сесть рядом и почитать. Что у нас сегодня?

Катарина брала книгу – чаще всего что‑то из классики: Гёте, Шиллера, возможно, «Утешение философией» Боэция. Она читала медленно, чётко, следя за интонацией. Иногда её голос срывался – слишком глубокий, слишком насыщенный, – и тогда она делала паузу, будто прочищая горло. Иногда она пела – тихим, почти колыбельным напевом. И замечала, как лицо Амалии расслаблялось, а дыхание становилось ровнее.

В эти моменты в дверях нередко появлялся барон. Он не заходил полностью – лишь прислонялся к косяку, скрестив руки на груди, и слушал. Его взгляд, обычно холодный и отстранённый, теплел. Катарина чувствовала это – не глазами, а всем существом: как будто невидимая нить протягивалась между ними, тонкая, но ощутимая.

Однажды, когда она читала отрывок о любви и утрате, барон вошёл в комнату.

– Вы хорошо подбираете слова, – сказал он, глядя не на неё, а на жену. – Амалия, тебе нравится?

– Очень, – прошептала больная. – Она читает так, будто сама пережила всё это.

Барон повернулся к Катарине. Их взгляды встретились. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое – любопытство, тревога, возможно, даже нежность.

– Откуда вы знаете эти тексты? – спросил он.

Катарина на миг замерла. Память. Где она?

– Моя мать любила книги, – ответила она, подбирая слова. – Я запомнила многое с детства.

Он кивнул, но взгляд его не отпускал её.

– Любопытно, – пробормотал он. – Очень любопытно.

После ужина Катарина иногда выходила в сад. Это было её единственное «личное» время – момент, когда можно было вдохнуть полной грудью, почувствовать запах земли, услышать стрекотание цикад.

В один из таких вечеров, когда небо окрасилось в багряные тона, она остановилась у куста роз. Цветы были крупными, тёмно‑красными, почти чёрными в сумерках. Она коснулась одного бутона – шипы царапнули кожу, но она не вздрогнула.

– Вы любите розы? – раздался за спиной голос барона.

Она обернулась. Он стоял в нескольких шагах, в свете закатного солнца его тёмные волосы отливали бронзой. В руках он держал бокал с вином.