Мария Лиэль – Хроники Катарины. Том 1 маяк ложного спасения (страница 4)

– Ч‑что… – начал он, но её рука уже сомкнулась на его плече.

Он попытался закричать, но звук застрял в горле. Катарина прижала его к стене, её пальцы впились в плоть. Она колебалась – всего миг – затем наклонилась к его шее.

Вкус крови был иным. Не как у крысы или собаки. Этот был насыщеннее, глубже, будто сам голод впитывал в себя силу, волю, саму жизнь. Она пила, но контролировала себя – считала удары сердца, следила за дыханием. Когда пульс мужчины стал прерывистым, она остановилась.

Отпустила его.

Он рухнул на землю, бледный, дрожащий, но живой. Его грудь вздымалась, глаза были закрыты. Катарина отступила,

облизнула губы, чувствуя, как тепло разливается по телу. Сила. Ясность. Но следом – волна отвращения.

Она вытерла рот тыльной стороной ладони, посмотрела на свои руки. На коже остались тёмные капли.

– Прости, – прошептала она, но мужчина не услышал.

На рассвете она вернулась к часовне. У входа была лужа – дождевая вода, смешанная с грязью. Катарина наклонилась над ней, глядя на своё отражение.

Её глаза светились – не человеческим светом, а чем‑то зелёным, потусторонним. Клыки, острые, как лезвия, выступали из‑под верхней губы. Кожа, прежде бледная, теперь казалась почти прозрачной, будто пропитанной лунным сиянием. Волосы, мокрые от дождя, прилипли к лицу, делая её облик ещё более призрачным.

Она медленно провела рукой по лицу, пытаясь стереть это видение, но оно не исчезало.

– Обратного пути нет, – прошептала она. Голос звучал чуждо, как будто принадлежал не ей.

Ветер пронёсся сквозь разбитые окна, шелестя листьями и пылью. Где‑то вдали залаяла собака. Катарина выпрямилась, сжимая плащ. Она знала: впереди – только ночь. И только она сама.

Глава 6. Голод и материнство

Беременность Катарины с самого начала шла не так, как у обычных женщин. Первые недели она почти не ощущала перемен – лишь усилившуюся жажду и странную, пульсирующую связь с тем, что росло внутри неё. Но вскоре начались необъяснимые явления, от которых её сердце сжималось то в страхе, то в робкой надежде.

Сначала ребёнок молчал – неделями не подавал признаков существования. Катарина ловила себя на том, что задерживает дыхание, прижимая ладонь к животу, пытаясь уловить хоть малейшее движение. В эти моменты её охватывала ледяная паника: «А вдруг он не развивается? А вдруг я уже несу в себе мёртвое…» – но она тут же обрывала мысль, боясь даже мысленно произнести страшное.

Но стоило страху достичь предела – как изнутри приходил резкий толчок, почти болезненный. Не нежное шевеление, а уверенный удар, словно ребёнок заявлял о своём праве на жизнь. А однажды ночью, когда Катарина лежала в своей часовне, закутавшись в плащ, она увидела… свечение.

Слабый зеленоватый свет пробивался сквозь кожу живота – неяркий, но отчётливый. Катарина замерла, боясь пошевелиться. Она осторожно провела пальцами по светящейся полосе – тепло было реальным, почти ласковым. Это не пугало её так, как могло бы. Напротив – в тот миг она почувствовала нечто вроде благодарности: он жив. Он растёт.

Но следом пришло осознание: сила, пробудившаяся в ней после обращения, передавалась ребёнку. И чем больше он рос, тем сильнее становился её голод.

Раньше ей хватало нескольких глотков крови бродячей собаки или крысы. Теперь этого было ничтожно мало. Голод нарастал медленно, но неумолимо – как прилив, который сначала касается пальцев ног, а потом накрывает с головой.

Она охотилась чаще – теперь по два‑три раза за ночь. Выходила на окраины города, где пьяницы и бродяги засыпали в подворотнях, где торговцы задерживались допоздна, возвращаясь домой.

Катарина научилась держать жажду в узде – больше не позволяла первобытному голоду затмевать разум. В ней пробудился холодный, трезвый расчёт, ставший её щитом и оружием. Она скользила по ночным улицам, словно тень, вслушиваясь и принюхиваясь. Её обострившиеся чувства вычленяли из хаоса запахов те, что подсказывали: этот человек подойдёт. Она выбирала тех, чьё исчезновение не взбудоражит город, не вызовет цепной реакции подозрений и поисков.

Приблизившись, она не бросалась на жертву – сначала вслушивалась в биение сердца, следила за едва уловимым пульсированием вен на шее. Её пальцы, лёгкие как дуновение ветра, касались кожи, считывали ритм жизни. Она изучила грани: когда достаточно, чтобы утолить жжение в горле, но не переступить черту смерти.

Каждый раз это было балансированием на острие ножа. Клыки удлинялись, глаза застилала багровая пелена голода, но она удерживала себя – пила ровно столько, сколько необходимо, и отстранялась, едва уловив, что пульс под её пальцами начинает слабеть. В эти мгновения она чувствовала себя не чудовищем, а хирургом, точно рассчитывающим дозу лекарства. Она не убивала – она брала лишь то, что позволяло ей продолжать путь, нести в себе жизнь, растущую внутри.

Однажды она склонилась над спящим ремесленником – крепким мужчиной с грубыми руками и бородой, в которой застряли крошки хлеба. Его дыхание было ровным, запах пота смешивался с ароматом пива. Катарина прижала пальцы к его шее, ощущая биение жизни. Её клыки удлинились, но она сдержалась – сделала всего два глотка, затем отстранилась. Мужчина лишь всхрапнул и перевернулся на бок.

– Прости, – прошептала она, вытирая губы. – Я не хочу быть монстром.

Но каждый раз после охоты она стояла под ледяным дождём, смывая с рук невидимые капли, и повторяла, как заклинание:

– Я не зверь. Я мать.

Ночь выдалась особенно холодной. Ветер выл в трубах заброшенных домов, а луна пряталась за тучами, будто боялась осветить то, что должно было произойти.

Катарина свернулась на охапке сухих листьев в своей часовне, пытаясь согреться. Но холод шёл не снаружи – он рождался внутри, поднимался от живота, разливался по телу волнами острой, тянущей боли.

Сначала она подумала, что это голод. Но потом поняла – схватки.

Слишком рано. На много недель раньше срока.

Катарина схватилась за холодный каменный пол, отчаянно впиваясь пальцами в трещины, словно пытаясь найти в них опору, удержать себя на краю бездны, куда её утягивала нарастающая боль.

Сначала она едва уловила первый толчок – лёгкий, почти призрачный, будто далёкий раскат грома на горизонте. Катарина замерла, задержала дыхание, вслушиваясь в собственное тело, пытаясь понять: что это? Не голод ли снова терзает её изнутри? Но нет – это было иное, незнакомое, пугающее.

Вскоре пришла вторая волна – резче, настойчивее. Тянущий спазм скрутил низ живота, пронзил поясницу острой иглой. Катарина прикусила губу до крови, чтобы не вскрикнуть, чтобы не выдать свою слабость ночному безмолвию часовни. В висках застучало, перед глазами поплыли тёмные пятна.

А затем накатила третья волна – невыносимая, всепоглощающая. Боль взорвалась внутри, разлилась огненной рекой, заставила согнуться пополам, прижаться лбом к ледяному камню. Из глаз брызнули слёзы, застилая взгляд, катясь по щекам, оставляя на губах солоноватый привкус отчаяния. Она стиснула зубы, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но это не помогало – боль была везде, она заполняла каждую клеточку тела, вырывала из реальности.

В эти мгновения мир сузился до размеров крохотной точки – до её собственного дыхания, прерывистого и хриплого, до биения сердца, которое то замирало, то срывалось в бешеный галоп. Она чувствовала, как внутри неё что‑то движется, растёт, требует выхода – и это было одновременно и страшно, и неотвратимо.

Она перекатилась на бок, обхватив живот руками. Он там. Он живой. Он хочет выйти.

В темноте она видела вспышки света – то ли от напряжения, то ли это было свечение её кожи, её крови, её сущности. Она чувствовала, как сила, пробудившаяся после обращения, перетекает в ребёнка, как их судьбы сплетаются в один неразрывный узел.

– Прости меня, – прошептала она в пустоту, обращаясь то ли к ребёнку, то ли к Габриэлю, то ли к самой себе. – Я сделаю всё, чтобы ты выжил. Даже если это уничтожит меня.

Боль достигла пика – и вдруг отступила, оставив её дрожащей, мокрой от пота, но странно спокойной. Она лежала, прислушиваясь к своему телу, к тому, что происходило внутри.

Тишина.

Затем – новый толчок, ещё сильнее прежнего. И в этот момент она поняла: обратного пути нет. Ни для неё. Ни для ребёнка.

Где‑то вдали прокричал петух. Рассвет приближался, но Катарина знала – ей нельзя оставаться здесь. Нужно найти место, где она сможет родить в безопасности, где никто не увидит того, что появится на свет.

Она поднялась, шатаясь, и побрела к выходу. Ветер ударил ей в лицо, но она не чувствовала холода. Только решимость. Только страх. Только любовь.

Глава 7. Рождение в тени

Часовня встретила её ледяным безмолвием. Стены, поросшие мхом, словно наблюдали, не выражая ни сочувствия, ни страха. Катарина, измученная болью и голодом, опустилась на каменные плиты. Её плащ, пропитанный потом и кровью, прилип к телу. Она знала: обратного пути нет. Время остановилось, растворилось в пульсирующей агонии.

Первые схватки разорвали тишину пронзительным криком. Отзвуки её голоса ударились о своды, и свечи, расставленные в нишах, затрепетали, а затем одна за другой погасли – будто сама тьма не желала видеть то, что должно было произойти. В наступившей темноте лишь её собственное тело светилось призрачным, болезненным сиянием. Кровь, проступившая на камнях, мерцала, словно россыпь крошечных звёзд.