Мария Лиэль – Хроники Катарины. Том 1 маяк ложного спасения (страница 3)

– Зачем? – прошептала Катарина, ощущая, как в ней пробуждается что‑то чуждое и могущественное. – Почему именно я?

– Потому что ты – мать. Ты готова на всё ради того, кто ещё не родился. И в этом твоя сила, – Морвейн выпрямился. – Беги. Или прими свою судьбу.

Не дожидаясь ответа, он растворился в тени, словно его и не было. Катарина осталась одна – но уже не та, что прежде.

Она медленно поднялась на ноги. Холод, который прежде пронизывал до костей, теперь казался далёким, несущественным. Тело наполняла странная, пугающая сила – и вместе с ней пришёл голод. Не обычный голод, терзавший её последние дни, а нечто иное: жадное, неутолимое, требующее… чего‑то.

Она сделала шаг вперёд, затем ещё один. Движения стали плавными, почти невесомыми. Стены темницы, прежде давящие, теперь казались хрупкими, как паутина.

И тут – за дверью – раздался лязг металла, тяжёлые шаги, приглушённые голоса. Стражники пришли за ней.

Казнь начнётся через час.

Глава 4. Огонь и превращение

Площадь перед собором утопала в тревожном, пульсирующем свете. Сотни факелов дрожали в руках горожан, отбрасывая на каменные стены и брусчатку хаотичные багровые блики. Воздух был густым от запаха горящего воска, пота и незримого страха. Толпа – плотная, взволнованная – теснилась вокруг эшафота, вытягивала шеи, толкалась, чтобы лучше разглядеть. Кто‑то крестился, кто‑то шептал молитвы, а кто‑то, затаив дыхание, ждал зрелища, как ждут развязки страшной сказки.

Стражники вывели Катарину через боковые ворота собора. Она шла босиком по холодной брусчатке, и каждый шаг отдавался в теле тупой болью – ноги затекли после долгих дней заточения. Её одежда превратилась в лохмотья, пропитанные потом и грязью, волосы спутались, лицо было бледным, почти прозрачным в свете факелов. Но она не опустила головы.

Толпа встретила её криками:

– Еретичка!

– Ведьма!

– Сжечь её!

Кто‑то швырнул гнилой овощ – тот ударился о плечо, оставив тёмное пятно. Катарина не вздрогнула. Она смотрела вперёд, сквозь море враждебных лиц, и в груди что‑то сжималось – не страх, а холодная решимость.

Два стражника подвели её к чёрному столбу из мореного дуба – древнему, почерневшему от времени и предыдущих казней. Один из них грубо толкнул её к дереву, другой начал закреплять цепи. Железные звенья впивались в кожу запястий и лодыжек, холодные и безжалостные. Катарина почувствовала, как металл оставляет на коже тёмные следы, но не издала ни звука.

– Ну что, ведьма, теперь не отвертишься, – хрипло бросил один из стражников, затягивая последний замок. Его дыхание пахло гнилью, глаза сверлили её с ненавистью.

Катарина молча посмотрела ему в лицо. В этом взгляде не было вызова – только странная, пугающая пустота. Стражник на миг замер, будто встретившись с чем‑то, что не мог понять, затем отступил, поправляя меч на поясе.

Её мысли текли медленно, словно вязкая смола: «Я не боюсь. Я уже не та, что была вчера. Но что ждёт мою дочь? Сможет ли она простить меня за то, кем я стала…»

Палач, высокий и сутулый, двигался без суеты. Его лицо скрывал глубокий капюшон, а руки в кожаных перчатках крепко держали факел. Он подошёл к подножию эшафота, где был сложен хворост – сухие ветки, пропитанные смолой. Толпа замерла. Даже ветер, до этого шелестевший в кронах деревьев, словно затаил дыхание.

Палач поднёс пылающий факел к хворосту.

Пламя взвилось резко, с шипением и треском. Оно будто ожило – жадное, нетерпеливое, оно облизнуло сухие ветки, заиграло, разбрасывая искры. Жар ударил в ноги Катарины, поднимаясь выше, охватывая её ступни, голени, колени.

Но вместо агонии – странное, почти немыслимое ощущение. Кожа не горела: она твердела, становилась похожей на камень, непроницаемую броню. Боль была – но иная. Не та, что разрывает плоть, а скорее… глубокая, пульсирующая, почти приятная, словно лёгкое прикосновение руки Габриэля. Она чувствовала, как огонь проникает внутрь, но не уничтожает, а переплавляет её – меняет.

В ушах зазвучал голос Морвейна, тихий, но отчётливый: «Ты не умрёшь». Перед глазами вспыхнул образ возлюбленного: он стоял среди пламени, но не горел. Он улыбался, и губы его шептали: «Живи».

Пламя охватило её полностью. Толпа ахнула. Кто‑то вскрикнул, кто‑то упал на колени, кто‑то начал истово молиться. Лица исказились от ужаса, глаза расширились – люди видели, как огонь пожирает женщину у столба, но не слышали криков боли. Только треск пламени и тяжёлое дыхание толпы.

И вдруг – тишина.

Огонь погас, словно его и не было. На месте костра стояла Катарина. Её платье почернело, но не тлело, лишь слегка дымилось по краям. Волосы, прежде спутанные и грязные, теперь лежали ровными прядями, будто омытые невидимой водой. Глаза светились в темноте – не человеческим светом, а чем‑то иным, древним, пугающим. Они излучали мягкий, зеленоватый отблеск, как у зверя, привыкшего к ночи.

Она подняла руки – цепи лопнули с лёгким звоном, будто тонкие нити. Металл упал на брусчатку, звякнув, как последний аккорд оборвавшейся мелодии. Стражники отступили, их лица исказились от ужаса. Кто‑то выронил меч, кто‑то перекрестился, бормоча заклинания.

Из толпы вырвался крик:

– Ведьма!

За ним последовал другой:

– Проклятие!

– Она не умерла!

Голоса сливались в хаотичный гул, нарастающий, как волна.

Катарина улыбнулась. Впервые за месяцы страха, заточений и боли она почувствовала… свободу. Не лёгкую, беспечную радость, а холодную, твёрдую уверенность: она жива. Она сильнее. Она – другая.

Она медленно подняла взгляд к небу. Звёзды казались ближе, чем прежде, словно звали её. Затем обернулась к лесу за городом – тёмному, бескрайнему, полному тайн. Там лежал её путь.

Но прежде она повернулась к толпе. Глаза её сверкнули, и голос, низкий и твёрдый, разнёсся над площадью, перекрывая шум:

– Вы хотели смерти? Теперь вы познаете страх.

Она прыгнула вперёд – и исчезла в ночи, словно растворилась в тенях, оставив за собой лишь пепел, молчание и шёпот ужаса, который ещё долго витал над площадью.

Глава 5. Первые шаги в ночи

Ночь накрыла землю плотным бархатным покрывалом, когда Катарина вырвалась из города. Она бежала – не как человек, а как существо, рождённое для скорости. Её ноги едва касались земли: каждое движение было плавным, почти невесомым. Деревья мелькали по сторонам, сливаясь в тёмные полосы; ветер свистел в ушах, но она различала каждый шорох – треск ветки под лапой зайца, шелест листьев, дыхание ночной птицы в кроне.

Она не выбирала путь – тело само вело её, подчиняясь инстинктам, пробудившимся в новой сущности. Лес становился всё гуще, корни цеплялись за ноги, но она не замедлялась. В какой‑то момент она уловила запах: сырость, плесень, разлагающаяся древесина – и ещё что‑то, древнее, забытое.

Часовня возникла внезапно – полуразрушенное строение, поросшее мхом и плющом. Крыша частично обвалилась, окна были выбиты, а дверь держалась на одной петле, скрипя при каждом порыве ветра. Катарина замерла на пороге, вслушиваясь в тишину. Ни дыхания, ни биения сердца – только мышиный шорох да капли воды, падающие с карниза.

Она вошла. Пол был усыпан листьями и птичьими перьями. В углу валялись обломки скамьи, а на стене ещё виднелись остатки фрески – лики святых, стёртые временем. Катарина опустилась на холодный камень, закуталась в плащ. Здесь было безопасно. Здесь она могла переждать день.

Днём она спала – не сном, а полузабытьем, в котором образы прошлого смешивались с новыми ощущениями. Но с наступлением темноты голод пробуждался, острый и неумолимый.

Первой добычей стала крыса. Катарина уловила её запах издалека – мускусный, резкий. Она двинулась бесшумно, прижимаясь к земле, словно кошка. Зверёк пискнул, но не успел убежать: её пальцы сомкнулись на его тельце. Один укус – и тёплая кровь наполнила рот. Вкус был отвратительным, металлическим, но голод на миг отступил.

Позже она нашла бродячую собаку – худую, с рваным ухом. Та зарычала, оскалилась, но Катарина была быстрее. Она схватила её за загривок, прижала к земле. Собака скулила, пыталась вырваться, но её силы быстро угасали. Катарина пила, стараясь не переступить грань, и когда дыхание животного стало ровным, отпустила его. Собака уползла, дрожа, но живая.

Каждый раз после этого она чувствовала стыд. Стояла под холодным дождём, смывая с рук следы крови, шептала:

– Это не я. Это не я.

Но голод возвращался – сильнее, настойчивее.

Тот вечер был особенно душным. Воздух дрожал от зноя, даже ночью не принося облегчения. Катарина бродила по окраинам города, её ноздри трепетали, улавливая запахи: пот, вино, страх. Она не искала жертву – она бежала от себя, но голод вёл её, как поводок.

В глухом переулке она заметила его – мужчину в дорогой, но грязной одежде. Он шатался, бормотал что‑то невнятное, то и дело хватался за стену, чтобы не упасть. Запах алкоголя смешивался с запахом пота и… страха. Он чувствовал её присутствие, хотя ещё не видел.

Катарина замерла в тени. Её сердце билось ровно, но в голове пульсировало: «Он жив. Он человек». Она могла уйти. Могла найти крысу, бродячую кошку, что угодно. Но голод уже овладел ею – он сжимал горло, туманил разум.

Она шагнула вперёд.

Мужчина вздрогнул, обернулся. Его глаза расширились, когда он увидел её – не женщину, а тень с горящими глазами и бледными, острыми клыками.