Мария Лесная – Я не знаю, кто отец моего ребёнка (страница 3)

Она уехала из Санкт-Петербурга, сменила фамилию, оборвала все контакты с прошлым и начала жизнь с чистого листа. Вернулась она только два года спустя — потому что поняла, что бегство не спасает от памяти, потому что хотела быть ближе к могиле брата, потому что где-то глубоко внутри всё ещё теплилась надежда, что когда-нибудь она сможет узнать правду.

Теперь эта правда сама пришла за ней. В лице представителя семьи Орловых, предложившего работу, от которой невозможно отказаться. В лице Максима, чей голос в трубке звучал так, словно он тоже потерял что-то важное. В лице Даниила Соколова, следователя, который вёл дело о гибели Димы и который все эти годы был рядом, поддерживал, помогал — и постепенно стал для Алисы кем-то большим, чем просто друг.

Алиса отошла от окна и вернулась к портрету неизвестной красавицы. Взгляд женщины на холсте показался ей вдруг осмысленным, полным тайного знания. Алиса взяла ватный тампон и снова склонилась над работой, но мысли её были далеко. Она думала о том, что через несколько дней войдёт в дом, где когда-то была счастлива, где потеряла всё, что любила, и где теперь ей предстоит найти ответы на вопросы, которые она боялась задавать даже самой себе.

Где-то на дне сумочки, лежавшей на столе, завибрировал телефон. Алиса вытерла руки салфеткой, достала аппарат и посмотрела на экран. Сообщение от Даниила: «Как ты? Не хочешь поужинать сегодня? Есть разговор».

Она смотрела на эти слова, и в душе её боролись два чувства: благодарность к человеку, который всегда оказывался рядом в трудную минуту, и смутное, необъяснимое беспокойство, которое в последнее время всё чаще возникало при мыслях о Данииле. Что-то изменилось в нём за последние месяцы — или это она сама изменилась, став более подозрительной, более осторожной, более похожей на ту женщину, которой никогда не хотела быть?

Алиса набрала ответ: «Давай. В семь, как обычно?» — и отправила сообщение, прежде чем успела передумать. Потом отложила телефон и снова взялась за работу, но сосредоточиться уже не могла. Перед внутренним взором стояло лицо Максима — таким, каким она увидела его вчера, когда представитель Орловых передавал ей документы: холодное, замкнутое, но с той особенной глубиной во взгляде, которая когда-то покорила её сердце. И рядом — другое лицо, лицо Даниила, тёплое и открытое, лицо человека, который никогда не причинял ей боли.

Два мужчины. Две дороги. И один вопрос, ответ на который она боялась узнать: кто из них на самом деле любит её, а кто использует в чужой игре, ставка в которой — её жизнь и жизнь её будущего ребёнка?

Снег за окном продолжал падать, укрывая город белым покрывалом, скрывая под ним грязь, ложь и преступления. Но Алиса знала: рано или поздно снег растает, и всё тайное станет явным. Главное — дожить до этого момента.

Глава 3. Человек, которого она ненавидит

Особняк Орловых на Каменном острове встретил Алису тем же холодным, отстранённым великолепием, которое она помнила по прошлым визитам: белоснежные колонны, увитые плющом, высокие окна с витражами, через которые тусклый зимний свет просачивался разноцветными пятнами, и чугунные ворота с гербом, выполненным в виде двух переплетённых литер «О». Всё здесь дышало историей, богатством и той особенной, старинной надменностью, которая бывает только у домов, стоящих на одном месте не одно столетие. Алиса вышла из такси, прижимая к груди папку с документами, и на секунду замерла, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Три года назад она входила в этот дом с совершенно другими чувствами — с трепетом, с надеждой, с той глупой, всепоглощающей влюблённостью, которая заставляет человека видеть мир в розовом свете даже там, где царит беспросветная тьма.

Дворецкий, немолодой мужчина с безупречной осанкой и лицом, лишённым всякого выражения, проводил её в западное крыло, где располагалась галерея. Алиса шла по знакомым коридорам, чувствуя, как под ногами поскрипывает паркет, как от стен веет холодом и запахом старого воска, как где-то в глубине дома играет тихая классическая музыка — вероятно, из динамиков, встроенных в потолок с той тщательностью, которая отличает дома, где деньги никогда не были проблемой. Она старалась не смотреть по сторонам, не вспоминать, как когда-то бежала по этим коридорам, смеясь, как Максим ловил её за руку у этой самой лестницы, как они вместе смотрели на закат из окна на третьем этаже, и он говорил ей слова, которые она по глупости считала пророческими.

Галерея занимала просторный зал с высоченными потолками и световыми окнами, пропускавшими достаточно естественного света даже в пасмурный день. Картины висели в тяжёлых золочёных рамах, и Алиса, пройдя вдоль стены, отметила про себя несколько полотен, которые видела в каталогах аукционных домов — Айвазовский, Левитан, пара портретов кисти неизвестных мастеров восемнадцатого века. Но её внимание сразу привлекла картина, висевшая в центре зала, — та самая, ради которой её сюда пригласили. Это был портрет женщины в тёмно-синем платье, с жемчужным ожерельем на шее и загадочной полуулыбкой на губах, написанный в лучших традициях русской портретной живописи девятнадцатого столетия. Полотно явно нуждалось в реставрации: краска местами потемнела, кое-где появились трещины, лак пожелтел от времени, но даже сквозь эти следы разрушения проглядывала удивительная сила и глубина образа.

Алиса подошла ближе, достала из папки лупу и принялась внимательно изучать состояние холста, стараясь сосредоточиться на работе и прогнать прочь непрошеные воспоминания. Она отметила характерные признаки кисти неизвестного мастера, определила примерную дату создания — середина сороковых годов девятнадцатого века, — и уже почти погрузилась в привычное состояние спокойной сосредоточенности, когда за спиной раздались шаги. Медленные, уверенные, знакомые до боли. Алиса замерла, не оборачиваясь, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, как кровь приливает к щекам, как всё её существо наполняется тем сложным, противоречивым чувством, которое она так старательно пыталась похоронить под слоями ненависти и презрения.

— Здравствуй, Алиса.

Голос Максима Орлова звучал так же, как и три года назад: низкий, с лёгкой хрипотцой, с той интонацией сдержанной уверенности, которая когда-то казалась ей верхом мужественности. Она медленно обернулась, и их взгляды встретились. Максим стоял в дверном проёме, заложив руки за спину, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла расшифровать. Он почти не изменился за эти годы — разве что в тёмных волосах появились первые седые пряди, да в уголках губ залегли глубокие складки, которых раньше не было. Но глаза остались прежними: серые, пронзительные, с той особенной глубиной, которая затягивала, как омут, и не отпускала до самого дна.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Алиса, и собственный голос показался ей чужим — слишком резким, слишком холодным, словно она говорила с незнакомцем. — Мне сказали, что встречу проведёт представитель семьи.

— Представитель семьи — это я, — ответил Максим, входя в зал. Он двигался с той же кошачьей грацией, которую она помнила, и от этого движения у Алисы перехватило дыхание. — Формально. Картина принадлежит лично мне, а не семейной коллекции. Я хотел обсудить реставрацию с тобой лично.

— Зачем? — Алиса скрестила руки на груди, пытаясь создать хоть какую-то преграду между собой и этим человеком. — У тебя есть все возможности нанять любого реставратора в мире. Зачем тебе я?

Максим подошёл ближе, остановился в двух шагах от неё, и Алиса почувствовала запах его одеколона — сандал, кедр, что-то ещё, неуловимое и знакомое. Этот запах преследовал её в кошмарах, напоминал о ночах, проведённых в его объятиях, о словах, сказанных шёпотом в темноте, о том, как она верила ему безоговорочно, всем сердцем, всей душой.

— Потому что эта картина имеет отношение к твоей матери, — сказал Максим, и в его голосе промелькнула тень чего-то, похожего на нежность. — Я знаю, что она работала над ней. Я знаю, что для тебя это важно. И я хочу, чтобы ты знала: я не пытаюсь тебя использовать. Я просто хочу, чтобы эта картина была отреставрирована твоими руками.

Алиса почувствовала, как внутри неё поднимается волна гнева — горячая, обжигающая, сметающая остатки самообладания. Она сделала шаг вперёд, сократив расстояние между ними до минимума, и посмотрела Максиму прямо в глаза.

— Ты не пытаешься меня использовать? — переспросила она, и голос её дрожал от сдерживаемой ярости. — После всего, что ты сделал? После того, как ты убил моего брата? После того, как ты уничтожил мою жизнь?

Лицо Максима побледнело, и на секунду Алисе показалось, что она видит в его глазах боль — настоящую, глубокую, не поддельную. Но она тут же прогнала эту мысль, напомнив себе, что этот человек — прекрасный актёр, что он годами водил её за нос, что его словам нельзя верить.

— Я не убивал твоего брата, — сказал Максим тихо, но с такой настойчивостью, что Алиса невольно вздрогнула. — Я знаю, что ты думаешь иначе. Я знаю, что тебе сказали. Но это ложь. Всё это ложь.

— Ложь? — Алиса горько усмехнулась. — Я слышала тебя собственными ушами, Максим. Я стояла за дверью твоего кабинета и слушала, как ты говоришь своим людям, что мой брат «решён» и что его сестра «может стать проблемой». Ты приказал следить за мной. Ты угрожал мне. И после этого ты смеешь говорить, что не убивал его?