Мария Лесная – Я не знаю, кто отец моего ребёнка (страница 1)
Мария Лесная
Я не знаю, кто отец моего ребёнка
Глава 1. Чужая жизнь
Пластиковая палочка с двумя розовыми полосками лежала на краю мраморной раковины, и Алиса Воронцова смотрела на неё так, словно перед ней лежало не свидетельство новой жизни, а приговор, вынесенный без суда и следствия. Вода из неплотно закрытого крана падала редкими тяжёлыми каплями, и каждая из них, разбиваясь о поверхность, отдавалась в висках глухим, настойчивым стуком. В зеркале напротив отражалась женщина, которую она с трудом узнавала: бледное лицо без следов косметики, искусанные до крови губы, глаза, в которых застыло выражение загнанного зверя. Это была она и одновременно не она — чужой человек в чужом гостиничном номере, среди чужой жизни, которая ещё вчера казалась предсказуемой и почти спокойной.
Алиса попыталась вспомнить, как оказалась здесь, но память услужливо подсовывала лишь обрывки, похожие на обгоревшие фотографии: вот она поднимается по широкой мраморной лестнице поместья Орловых, вот её рука скользит по перилам, вот чей-то голос за спиной произносит её имя — и всё, дальше темнота, вязкая и бездонная, как болото, затягивающее на дно. Она помнила запах — терпкий, смешанный аромат дорогого парфюма и воска, — помнила, как гас свет, как чьи-то пальцы сомкнулись на её запястье, и как сердце билось так отчаянно, что, казалось, ещё мгновение — и грудная клетка не выдержит.
Телефон, лежавший на бортике ванны, завибрировал, и Алиса вздрогнула, словно от удара. Экран высветил тридцать семь пропущенных вызовов — от Даниила, от рабочего номера галереи, от какого-то незнакомого абонента с кодом, который она не могла идентифицировать. Среди этого списка не было ни одного звонка от Максима Орлова, и от этого отсутствия становилось страшнее, чем от любых угроз. Она провела пальцем по экрану, открывая сообщения, и сердце пропустило удар, когда среди привычных уведомлений мелькнуло одно, отправленное с неизвестного номера:
«Ты должна вспомнить, с кем провела ночь».
Одно предложение, без подписи, без смайлика, без какого-либо контекста, но от него веяло такой холодной, расчётливой жестокостью, что у Алисы пересохло во рту. Она нажала на сообщение, пытаясь определить, когда оно пришло — выходило, что около трёх часов назад, когда она, судя по всему, ещё спала в этом номере, в этой постели с чужими, слишком накрахмаленными простынями, среди подушек, пропахших лавандой и чьим-то дорогим одеколоном.
Алиса опустилась на холодный кафель, прижав колени к груди, и закрыла глаза, пытаясь заставить себя дышать ровно. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Этот приём когда-то научил её брат, когда она была ещё совсем девчонкой и панически боялась темноты. «Дыши, малышка, — говорил он, улыбаясь уголками губ, — страх не живёт там, где есть ритм». Тогда, много лет назад, этот совет казался ей волшебным ключиком от всех страхов мира. Теперь же, в гостиничной ванной, среди чужих вещей и собственных провалов в памяти, она понимала, что никакой ритм не спасёт от того ужаса, который поселился где-то под рёбрами, медленно и настойчиво разъедая её изнутри.
Она снова посмотрела на тест. Две полоски. Чёткие, яркие, не оставляющие места для сомнений. Внутри неё сейчас билось сердце — крошечное, размером с точку, но уже живое, уже требующее права на существование. И это сердце имело отца, которого она не знала, потому что ночь, подарившая ей эту жизнь, стёрлась из её памяти, как небрежно написанный текст на грифельной доске.
Телефон зазвонил снова, на этот раз незнакомый номер, и Алиса, повинуясь какому-то инстинкту, ответила. Тишина в трубке длилась несколько секунд, а затем раздался голос — низкий, с хрипотцой, которую она узнала бы из тысячи, даже если бы прошло ещё сто лет.
— Алиса, — произнёс Максим Орлов, и от звука его голоса у неё перехватило дыхание, словно кто-то сдавил горло ледяными пальцами. — Слушай меня очень внимательно. Никому не говори о ребёнке. Ни одной живой душе. Ты поняла?
Мир вокруг замер, остановился, словно кто-то нажал на невидимую кнопку паузы. Алиса открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, превратившись в сухой, бесполезный комок. Как он узнал? Она сама узнала всего двадцать минут назад, ещё до того, как вышла из ванной, ещё до того, как эта новость успела оформиться в её сознании в нечто осязаемое. Она не говорила никому — ни врачу, ни коллегам, ни Даниилу. И всё же Максим знал.
— Что ты сказал? — наконец выговорила она, и собственный голос показался ей чужим, сиплым, будто она кричала несколько часов подряд.
— У тебя нет времени на вопросы, — ответил он, и в его голосе слышалась не холодность, к которой она привыкла за годы разлуки, а что-то другое — напряжение, почти страх, тщательно замаскированный под деловую жёсткость. — Просто запомни: если ты хочешь, чтобы этот ребёнок родился, ты не должна рассказывать о нём никому. И особенно — Даниилу.
Услышав имя Даниила, Алиса почувствовала, как что-то внутри оборвалось, покатилось вниз, в пустоту, увлекая за собой остатки спокойствия. Даниил Соколов. Человек, который был рядом, когда её мир рушился после гибели брата. Человек, который держал её за руку в больнице, когда врачи говорили, что она может не выжить. Человек, который признался ей в любви всего несколько недель назад, тихо и осторожно, словно боялся спугнуть. И Максим — мужчина, которого она когда-то любила так сильно, что готова была сгореть дотла, мужчина, который предал её так жестоко, что она поклялась никогда больше не произносить его имя. Оба они оказались втянуты в эту историю, и оба теперь требовали от неё чего-то, чего она не могла дать.
— Максим, — прошептала она, вцепившись свободной рукой в край раковины, — что произошло той ночью? Что ты сделал?
Тишина на другом конце провода длилась долго, так долго, что Алиса успела услышать собственное сердце, отбивающее дробь где-то в горле. А затем Максим ответил, и в его словах было столько боли, сколько она никогда прежде не слышала:
— Я не знаю. И это самое страшное, Алиса. Я не помню эту ночь так же, как и ты.
Гудки в трубке прозвучали резко и неожиданно, словно выстрел. Алиса медленно отняла телефон от уха и посмотрела на экран. Вызов завершён. Длительность — сорок семь секунд. Сорок семь секунд, которые перевернули всё, что она знала о той ночи. Если Максим тоже не помнит — что это меняет? Или, наоборот, что это объясняет?
Она поднялась с пола, держась за стену, чтобы не упасть, и подошла к окну. За стеклом раскинулся утренний город — серый, туманный, безразличный к её беде. Где-то там, в этом лабиринте улиц и переулков, скрывались ответы на её вопросы. Где-то там находился человек, который оставил её в этом номере. Где-то там, возможно, всё ещё дышал тот, кого она похоронила три года назад — её брат, чей голос она слышала в темноте поместья, чьё лицо, как ей показалось, мелькнуло в толпе гостей.
Алиса прижала ладонь к животу, к тому месту, где под кожей билась новая жизнь, и впервые за долгое время позволила себе заплакать. Слёзы текли по щекам, капали на кафель, но она не вытирала их, не прятала, не стыдилась. Она плакала о той девочке, которой была когда-то, о женщине, которой стала, и о ребёнке, которому ещё только предстояло родиться в этом мире лжи и предательства. Она плакала от бессилия и от страха, но где-то глубоко внутри, под слоями отчаяния и боли, уже разгорался огонёк — упрямый, злой, отчаянный. Огонёк, который не позволит ей сдаться.
Кто-то убил её брата — или заставил всех поверить в его смерть. Кто-то стёр из её памяти целую ночь. Кто-то подделал или собирался подделать результаты её медицинских анализов. И кто-то — возможно, тот же самый человек — угрожал сейчас её нерождённому ребёнку.
Алиса умылась холодной водой, собрала волосы в тугой узел и посмотрела на своё отражение. Глаза всё ещё были красными от слёз, но в них появилось новое выражение — то, которое она помнила у брата, когда он готовился к очередному сложному делу. Это было выражение человека, который принял решение и не собирается отступать.
Она вышла из ванной, подобрала с пола помятое вечернее платье, надела его, не обращая внимания на чужие взгляды из зеркала, и направилась к двери. В кармане платья, среди складок ткани, её пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное. Она вытащила предмет и поднесла к свету: это была запонка — тяжёлая, из тёмного металла, с гравировкой в виде герба. Герб семьи Орловых.
Алиса сжала запонку в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь, и вышла в коридор. За её спиной остался номер, в котором она провела ночь, которую не помнила. Впереди был город, полный лжи и опасностей. И где-то в этом городе её ждали два мужчины, каждый из которых утверждал, что любит её, и каждый из которых что-то скрывал.
Она должна узнать правду. Ради брата. Ради себя. Ради ребёнка, который ещё не родился, но уже стал пешкой в чужой игре.
Дверь лифта закрылась за ней с тихим, почти невесомым щелчком, и Алиса Воронцова начала спускаться вниз — в неизвестность, в опасность, в новую жизнь, где каждое слово могло стать ложью, а каждый поцелуй — предательством.
Глава 2. Женщина, которая ничего не помнит
Три недели назад жизнь Алисы Воронцовой ещё подчинялась правилам, которые она сама установила после гибели брата. Правила были простыми и жёсткими, как армейский устав: не привязываться к людям настолько, чтобы их потеря могла её сломать; не возвращаться в места, связанные с прошлым; не произносить вслух имя Максима Орлова и, главное, не позволять себе вспоминать о нём дольше, чем на несколько секунд, необходимых для того, чтобы прогнать непрошеный образ. Эти правила помогали ей дышать, помогали просыпаться по утрам и засыпать по ночам, помогали смотреть в будущее, не оглядываясь на руины, оставшиеся позади.