Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 21)

Эрланд Хёк чуть заметно улыбается, Манфред и Лаге растерянно мигают, а Кристер резко переходит к выяснению алиби всех троих. Это дает весьма слабые результаты. В общих чертах разговор на эту тему выглядит следующим образом:

— Где находились вы, господин Ульссон, между семью часами, когда Агнес уехала из дому, и десятью, когда Пак нашла ее на дне родника?

— Я гулял. Спустился вниз к лесопилке, побродил по окрестностям.

— Вас кто-нибудь видел?

— Нет, никто. Ведь сегодня воскресенье, народу нигде нет.

— Да. Ко всему прочему шел дождь. Не самая лучшая погода для прогулки.

— Не будешь же весь день сидеть дома только из-за того, что на дворе слегка моросит.

— А ты, Лаге?

— Я тоже бродил по лесу. Не три часа, конечно, но довольно долго. Кстати, обошел вокруг Змеиного Озера.

— Тебя кто-нибудь видел?

— Нет. Я, во всяком случае, не встретил ни души. Но прогулка была замечательная. В лесу во время дождя столько запахов. И потом, можно отключиться от всего и заняться собственными мыслями.

— Ваша очередь, Хёк.

— Я находился в лесу с восьми утра и до десяти вечера с двумя незначительными перерывами. После семи я сидел в небольшом челноке посреди Змеиного Озера, ловил рыбу. Я поймал двух отличных щук, которых собирался отдать Пак. Но Лаге я не видел. К сожалению. Я возвращался домой, когда услышал крики Пак. И… и мы нашли Агнес.

— Так вы не договорились с ней сегодня о встрече?

— Нет.

Одно-единственное маленькое слово. И опять оно расходится с мнением Лаге, потому что тот выпаливает:

— Но Лидия сказала, что вы оба…

Однако спор обрывается, поскольку в этот момент сама Лидия входит в кухню. Ее сопровождают Нина и Бьёрн-Эрик, который, несмотря на свой загар, кажется еще бледнее, чем городская девушка рядом с ним. Но, разумеется, в центре нашего внимания и сочувствия не он, а Лидия.

Эрланд встает и предлагает ей свой стул. Манфред берет ее за руку, и она сжимает его ладонь, словно она поддерживает его, а не наоборот. На ней черное платье, которое она успела надеть в горе и в спешке, да и какой еще цвет она может носить — мать, потерявшая двоих детей? Но она спокойна, в уголках ее глаз не видно слез. Она принадлежит к тому типу людей, которые становятся выше и сильнее, когда на них обрушивается несчастье.

— Как это произошло? — просто спрашивает она, и Кристер Вик рассказывает ей все, что ему известно. Зная ее, не приходится удивляться, что она не начинает бросать обвинения, не делает никаких выводов.

— У Агнес что-то было на уме, — говорит она. — Она очень нервничала и торопилась ехать. Я думала, она подождет, пока кончится дождь, но она сказала, что и так ждала слишком долго, что ей нужно срочно увидеть Эрланда и поговорить с ним.

— Не создалось ли у госпожи Ульссон впечатления, что речь шла о заранее назначенной встрече?

— Нет, вовсе нет. Она сказала, что прежде всего поищет его в деревне, и это показывает, что она не знала, где он в тот момент находился.

Лаге уныло наморщил лоб.

— Значит, мы неправильно тебя поняли. Мне, во всяком случае, показалось, что у них было назначено свидание.

Кристер прищурился и заметил язвительно:

— Возможно, что так же обстоят дела и с топориком. Ты можешь поклясться, что ты видел его в руках у Эрланда Хека или это тебе тоже показалось?

Лаге хмуро смотрит на него:

— В этом я могу поклясться.

Поскольку Эрланд может поклясться, что топорика не было у него в руках, когда он уходил с Плоского Холма, а Лидия была в тот момент слишком занята своими фиалками и бегониями, чтобы видеть что-либо, кроме них, то в том, что касается орудия убийства, мы там же, где и были в самом начале.

Помимо этого Лидия может добавить только то, что Агнес уехала из дому в начале восьмого и что в последующие два часа Лидия была дома одна с котенком.

Мы почти забыли про молодых людей, сидящих на скамейке у стены, когда хриплый голос Бьёрна-Эрика вклинивается в разговор.

— Вы точно… точно знаете, что она не сама… в смысле, что она не утопилась?

— Самоубийство? — шумит Манфред. — С какой стати, черт подери, Агнес, наша Агнес, стала бы топиться?

На этот раз ему отвечает Нина:

— А с какой стати кому-то понадобилось ее убивать?

Это очень весомый и неизбежный вопрос. Зачем? Почему? Кто и зачем ударил ее в висок топориком восемнадцатого века, а затем сбросил ее в родник?

— Она что-то знала и была опасна для убийцы, — я не сразу замечаю, что произношу это вслух. — Она собиралась что-то рассказать Эрланду вчера у озера, но мужество изменило ей, и она убежала.

Подозрительность и ревность Лаге взрываются словно ракета.

— Рассказать… Эрланду! Что она могла бы рассказать ему?

— Я склонен думать, — парирует Кристер, — что об этом несложно догадаться. Ее страх и неспособность смотреть в глаза Эрланду Хеку во время допроса вчера на Плоском Холме стали особенно заметны, когда мы вплотную подошли к ее собственной роли в этой драме, которая произошла между Хеком и Робертом Ульссоном пятнадцать лет назад. В том, что она что-то скрывала, я ни секунды не сомневался. Как вы помните, она вдруг сказала: «Нет, я не могу». Чего она не могла? Продолжать лгать ему и о нем?

— Ты считаешь, что она солгала еще во время процесса? Но… но о чем? О том, что произошло перед тем, как она побежала в деревню и натолкнулась на меня?

Кристер и Эрланд переглядываются. Последний кивает, будто подавая какой-то условный знак.

— Мне кажется, что определенно настал момент рассказать, что же именно проявилось в вашей памяти и изменило ваше отношение к этой истории.

Тишина в нашей уютной кухне становится такой напряженной, что кажется, она вот-вот взорвется. Память Эрланда, которая однажды сделала его беззащитным, заставила в отчаянии и растерянности признать себя виновным в убийстве на Черном Склоне — неужели она снова стала реальностью, способной подтверждать или опровергать обвинения? В том, что осторожно произносит низкий тихий голос, есть что-то невыносимо жуткое:

— Белое пятно в моей памяти охватывало, судя по всему, довольно большой период времени. Я дрался с Робертом, это я помню. Следующее воспоминание — я сижу у стены с ружьем в руке, а мертвый Роберт лежит на полу. Между этими двумя, моментами последовал удар или шок, который блокировал мою память, так что из нее выпали события как до, так и после удара. Ретроградная и антероградная амнезия[13], если пользоваться медицинской терминологией. Это явление встречается довольно часто — например, у тех, кто попал в автомобильную катастрофу. Чаще всего деятельность памяти восстанавливается через несколько часов или несколько дней, белое пятно сужается и постепенно заполняется.

Он сидит на скамейке наискосок от Лидии Ульссон, чуть позади нее, сложив руки на груди и прислонившись затылком к стене. Создается впечатление, что он сообщает совершенно абстрактные сведения относительно устройства человеческой памяти и ее функций.

— В моем случае прошло очень много времени, прежде чем память начала восстанавливаться. И когда это произошло, частично, разумеется, и в очень странной форме, я не решался поверить, что это действительно воспоминания из моего провала. Я отгонял их, я убеждал себя, что это галлюцинации, что я слишком долго думал об этом и нафантазировал невесть что. Но галлюцинации имеют тенденцию растворяться, фантазии легко меняют свои очертания и содержание. А мои видения становятся все яснее и навязчивее.

— И что… и что ты видишь?

Это едва слышный шепот исходит от Бьёрна-Эрика, который, наполовину поднявшись с жесткой скамьи, с нарастающим возбуждением ждет его ответа.

— Я вижу Роберта рядом с собой на полу. Он, видимо, уже мертв. И я вижу еще одного человека. Он стоит у двери, держа в руке ружье. Но иногда ружье держит не он, а…

Ему не удается закончить фразу. Бьёрн-Эрик начинает раскачиваться, как будто перед очередным обмороком, и кричит:

— Я знаю! Я знаю! Я был там. Слышите, вы все — я был там. Я видел… я видел, как он протер на ружье отпечатки пальцев и отдал его… отдал его… ей.

Ружье

Пятнадцать лет он жил в постоянном страхе, в неослабевающем нервном напряжении. когда станет известна правда? Не должен ли он открыть кому-нибудь свою тайну?

Но кому? Матери? Нет, только не ей. Смерть Роберта и связанные с этим события и без того тяжело отразились на ней. Она часто плакала, казалась напуганной и подавленной, стала непохожей сама на себя. И потом… кто поверит рассказам одиннадцатилетнего мальчишки? Во время следствия и суда никто не приглашал его выступить свидетелем, так с какой стати им могли бы заинтересоваться потом? Кроме того, он понял, что не может донести — он был слишком слаб для этого, и родственные чувства взяли вверх.

Так он и рос, сгибаясь под тяжестью своей непосильной ноши, изуродованный тем ужасным шоком, который ему однажды довелось пережить. Он стал пуглив и замкнут, избегал людей, и часто падал в обморок по совершенно необъяснимым причинам. Его неоднократно обследовали и пытались лечить, однако таблетки и витамины не помогали, поскольку его болезнь была глубже и страшнее, чем могли предположить врачи.

Для нас — тех, кто выслушал его неожиданную исповедь этой темной летней ночью в заброшенной деревне, становилось все яснее по ходу его короткого и переворачивающего все рассказа, какое огромное облегчение он должен испытывать, когда ему приходится, наконец, снять с души этот груз.