Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 20)

— Агнес здесь, — сухо произносит комиссар криминальной полиции. — Вы можете войти и увидеть ее.

Он подает знак мне и Эрланду зайти в дом. За ними входят Лаге и Манфред. Я не хочу, но безропотно даю втолкнуть себя в дверь. Мне кажется, что Кристер поступает жестоко и отвратительно, когда он без всякого предупреждения откидывает одеяло, обнажая застывшее мертвое лицо.

И если он делает это для того, чтобы проверить их реакцию, то я не вижу, чтобы он что-либо выиграл от этого жуткого эксперимента.

Оба потрясены, парализованы. У Манфреда отвисает челюсть, как будто его самого настигла смерть, он наощупь ищет стул, не находит и опирается об угол стола. Лаге закрывает глаза, словно пытаясь отогнать галлюцинацию. Пот градом стекает по его веснушчатому лбу.

Но что все это доказывает? Один из них — отец убитой, другой — ее муж. Было бы скорее неестественно, если бы они реагировали иначе.

Наконец Лаге говорит едва слышно:

— Волосы… волосы мокрые. Она… утонула?

Кристер, словно не слыша вопроса, снова накрывает ее одеялом.

— Сейчас половина двенадцатого. когда она ушла из дому?

Лаге косится на тестя, но тот не в состоянии ответить.

— Она… я точно не знаю… она взяла машину и уехала… где-то окало семи. Она… она сказала Лещин, что…

Возникает томительная пауза, и Кристер понукает Лаге:

— Что она сказала?

Но Лаге в немом отчаянии качает головой. И тут Манфред разом приходит в себя и вытягивает вперед пожелтевший от табака указательный палец.

— Она сказала, что поедет сюда на хутор, чтобы поговорить с тобой, трижды проклятый убийца!

Эрланд Хек едва заметно вздрагивает. От страха? От удивления?

Кристер холодно продолжает:

— Итак, сна уехала из дому около семи. А любящий супруг и возмущенный отец ждут четыре часа, прежде чем отрядить экспедицию по спасению ее от морального падения.

— Но ведь мы не знали, — стал со слезами в голосе защищаться Лаге. — Лидия ничего нам не сказала, пока мы не начали шуметь, что уже поздно, а Агнес все нет.

Кристер небрежно переводит лучи обоих фонариков с места на место. Однако он избегает светить в утл позади себя, в тот угол, где стоит черная палка с металлическим наконечником, изготовленная в 1751 году и украшенная цветком, двумя стрелками и коротай. Внезапно он бросает все с той же старательно взвешенной небрежностью:

— Кто из вас взял топорик?

— Топорик? — Лаге печально моргает. — Ты же сам отдал его вчера Эрланд.

— Он повесил его на стул и забыл.

— Черта с два, разрази меня гром!

Рычание Манфреда заполняет собой комнату.

— Я-то как раз на это и рассчитывал. Но через две минуты после его ухода я заметил, что палки как не бывало. Я это точно знаю, потому что я специально вернулся, ища ее.

Лаге начинает моргать еще чаще в ярком свете фонарика.

— Это… это имеет какое-то значение? Потому что я могу подтвердить, что Эрланд держал топорик в руке, когда он прошел по двору Плоского Холма и свернул на дорогу, ведущую сюда на хутор.

Свидетель

Вся ситуация совершенно невыносима. Секунда проходит за секундой, ускользая прочь из нашей жизни, но мы не замечаем этого, мы стоим в душной комнате под низким потолком, а яркий неестественный свет карманных фонариков рисует на полу гротескные тени шести человек, которые все так неподвижны, что нет разницы между живыми и мертвыми.

Однако вряд ли Манфред Ульссон и Лаге Линдвалль до конца осознали смысл тога, что они только что сказали.

Или все наоборот? Может быть, они прекрасно все понимают, и поэтому один из них — или оба — умышленно произнесли несколько лживых фраз, которые снова должны отправить за решетку их недруга?

Они свидетельствуют против Эрланда. Показания двух безупречных граждан против убийцы… Кому, кому из них верить в такой ситуации?

— Хорошо, — говорит наконец Кристер. — Мы можем спросить кого-нибудь другого. Например, Пак.

Но я ничем не могу помочь.

И тут Манфред поднимает шум, крича что-то про топорики, про скрытничание и напускную таинственность, про то, что Агнес попросту утонула и что нужно вызвать врача из Лённстада или Скуга. Кристер обрывает этот словесный поток коротким замечанием:

— Ее убили. Кто-то ударил ее топориком и сбросил в родник.

— Кто-то? Кто-то? — стонет Манфред. — Это он, он! Кто вчера разгуливал с топориком в руке, кто заманил сюда сегодня девчонку, кому не впервой убивать людей?

Эрланд молча поворачивается на каблуке и выходит на лестницу. Кристер выталкивает всех остальных следом за ним.

— Достаточно обвинений, господин Ульссон. Есть такая пословица, что не стоит разбрасывать вокруг себя камни, когда живешь в стеклянном доме. Как бы там ни было, вести следствие — мое дело.

Я вряд ли могу до конца понять, до чего нелегким оказалось это дело. Чтобы действительно эффективно вести расследование, ему пришлось бы разорваться на несколько частей — один должен охранять тело, второй — место преступления, третий — поехать в Плоский Холм, позвонить оттуда в Эребру и позаботиться о бедной Лидии Ульссон, четвертый — присматривать за тремя подозреваемыми, преисполненными взаимной ненависти, которые топчутся по мокрой траве в пустом одичалом саду.

От меня же по-прежнему никакой пользы. Заниматься мужчинами я не берусь, я могу лишь предоставить нашу просторную кухню для дальнейшего наблюдения за ними. Остаться рядом с Агнес я не могу, хотя папа сто раз объяснял мне, что мертвые есть мертвые и не могут ничего сделать живым. Самое печальное, что я не решаюсь опять повторить свою ночную поездку через лес, поскольку боюсь, что она снова закончится блужданием по темному лесу. Но тут Нина — хрупкая восемнадцатилетняя девушка, у которой наверняка не было денег, чтобы обзавестись водительскими правами и которой уж точно никогда не случалось совершать поездки по ночному лесу, собирает наполовину высохшие светлые волосы в строгий хвостик на затылке и предлагает съездить на одном из автомобилей в Плоский Холм. И, поскольку Кристера устраивает, что я не делаю ничего более полезного, чем варить для него черный кофе по специальному рецепту, я целиком посвящаю себя этому занятию, не забывая, однако, смотреть и слушать.

Они сидят за кухонным столом под круглой керосиновой лампой, Кристер и Эрланд Хёк — друг против друга, Лаге и Манфред — между ними бок о бок. К этому времени даже Манфред кажется напуганным и подавленным, что же касается мужа Агнес, то он весь вспотел и ему явно не по себе, однако он озлоблен и мрачен не больше, чем обычно. Возможно, он еще не до конца осознал весь ужас происшедшего.

Кристер начинает с несколько неожиданного вопроса:

— Сколько лет вы с Агнес были женаты?

— Э-э… сейчас… скоро будет… в смысле, было бы…

Он рассеян и сбит с толку, но ответ вдруг отчетливо и лаконично раздается с другой стороны стола.

— Десять лет, — говорит Эрланд.

— Д… да-а… — поддакивает Лаге, и тут же внезапно вскипает — Какого черта ты…

— Где вы жили все это время?

— Сначала… сначала в Лённстаде, потом в Гётеборге. Мы переехали туда, когда дядя Агнес передал нам свой магазин.

— Иными словами, вы приехали сюда в отпуск?

— Да. Мы бывали дома так часто, как только могли. Правда, моего отца не очень трогает, навещаем мы его или нет, но мне иногда хочется повидать его — и здесь, на Плоском Холме, нам всегда рады.

Взгляд Кристера обращается на Эрланда.

— Вы знали о том, что Агнес приехала сюда в отпуск, когда вы решили вернуться?

— Нет. Но я надеялся, что она здесь.

— Ты… ты надеялся? — Лаге покраснел от злости, от чего веснушки стали темно-коричневыми. — Что ты имеешь в виду, черт возьми? Чего ты хотел от нее?

— Я хотел вытрясти из нее правду, — сухо отвечает Эрланд. — Кстати, и из тебя тоже.

— Вытрясти! — с негодованием вмешивается Манфред. — Если для этого применяется топор, то я назвал бы это другим словом.

Кристер Вик набивает трубку с почти отсутствующим видом.

— Господин Ульссон считает, что Эрланд Хёк глуп и простоват, не так ли?

— Простоват? Ну уж нет, черт меня подери, он хитер, как лиса. Этакий пройдоха. В том, что касается продажи леса, он умен, как черт. Но меня ему не удалось обвести.

— Как по-вашему, это очень умно — открыто разгуливать с палкой, а на следующий день использовать ее в качестве орудия убийства?

— Не-ет, оно, конечно… Но… но ведь он мог выйти из себя и ударить ее тем, что оказалось под рукой.

— Да, это ваш любимый метод, господин Ульссон. Но если бы я ударил кого-либо моим собственным топориком, я бы, во всяком случае, не оставил его на месте преступления.