Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 22)

Мы вновь переносимся в прошлое, в то майское воскресенье, когда Агнес Ульссон и Эрланд Хёк договорились о встрече в избушке на Черном Склоне, и когда старший брат Агнес в алкогольном угаре пустился по их следам.

Младший из трех детей замечательно провел вечер у Змеиного Озера, где он босиком перепрыгивал с камня на камень в воде у берега, чуть не поймал голыми руками окуня, резвился, напевая свои собственные радостные мелодии.

Внезапно он заметил лису, высунувшую острую мордочку из-за пня на опушке леса. Он с восторгом наблюдал за ней, однако радость оказалась недолгой. Почувствовав опасность, лиса повернулась и исчезла за деревьями.

Глядя ей вслед, Бьёрн-Эрик думал о том, как здорово было бы найти лисью нору, спрятаться неподалеку, замаскировавшись под пень, и наблюдать за лисой. А, может быть, в норе уже маленькие лисята? Или еще слишком рано для потомства? Он рассердился на себя за то, что не знает такой простой вещи. Надо спросить Роберта, Роберт — его кумир, он знает все о совах, зайцах, лисах и других лесных зверюшках. Он говорил, что много лис обитает вокруг Черного Склона, а прошлой осенью он застрелил одну буквально в нескольких шагах от избушки.

Бьёрн-Эрик решительно надел носки и башмаки. Еще совсем светло, ему надо быть дома около девяти. Он прекрасно успеет дойти до Черного Склона и обследовать местность вокруг хутора. Расстояние его не пугало, он часто играл в лесу.

Но на этот раз он ошибся — то ли недооценил расстояние до Черного Склона, то ли не учел, насколько быстро темнеет в это время года. Очень скоро на лес спустились сумерки, и плюс к тому (или же вследствие того) он выбрал тропинку, которая, кажется, вовсе не вела к Черному Склону, а только уводила его все дальше и дальше в чащу леса.

Его знание местности и умение ориентироваться в лесу не дали ему совсем заблудиться, однако он был уже смертельно усталым, измотанным и напуганным, когда много часов спустя различил в темноте слабый отсвет керосиновой лампы, которую Эрланд Хёк так и не успел погасить в кухне своей избушки.

С новыми силами он почти пробегает оставшееся расстояние и выходит из леса позади домика. Все окна расположены довольно низко, снаружи темно, а внутри горит свет, и он вдруг замирает, словно окаменев, перед одним из окон, мимо которого только что собирался пройти.

Он смотрит, смотрит с расширенными от ужаса глазами, а его мозг отказывается понимать то, что он видит.

Перевернутые столы и стулья, картина, упавшая с гвоздя и растоптанная на полу…

А среди всего этого — три человека.

Двое мужчин на полу, оба лежат совершенно неподвижно.

Один из них лежит на спине в углу почти возле самого окна, за которым стоит мальчик. Это Эрланд Хёк. Он не то мертв, не то без сознания.

А второй… второй — Роберт.

Роберт!

И он мертв.

Он лежит спиной к окну, голова его повернута чуть набок, так что невозможно не увидеть неподвижный открытый рот. Это настолько ужасное зрелище, что его младший брат, стоящий за окном, некоторое время стоит в оцепенении, ничего не видя, кроме этого страшного мертвого лица.

Очень медленно он начинает осознавать, что третий человек, находящийся в комнате, — Агнес.

Она стоит возле Роберта, застыв, как статуя, и смотрит остановившимся взглядом — нет, не на него, не на Эрланда, а на двустволку, которую она держит в руке.

Иногда по ночам ему снова снится вся эта сцена, и тоща ему кажется, что все они навечно останутся в этих застывших позах.

Эрланд и Роберт, лежащие на полу.

Агнес с дробовиком в руках.

Сам он в мокрой траве за окном.

И каждый раз он просыпается в холодном поту.

Однако у этого кошмарного сна есть продолжение.

Шаги с другой стороны дома. Шаги по лестнице.

И вдруг появляется Лаге Линдвалль. Бьёрну-Эрику кажется, что Лаге уставился на него, но он смотрит на Агнес — на нее и ружье у нее в руках.

Он выкрикивает так громко, что звук доносится до ушей парализованного свидетеля:

— Господи, Агнес! Что ты наделала?

Затем звук исчезает, и далее все происходит, как в ужасной гротескной пантомиме.

Лаге жестикулирует, объясняя что-то Агнес. Затем берет у нее из рук ружье и начинает остервенело протирать его своим носовым платком. Потом снова возвращает ей ружье, старательно обернутое платком.

А потом — Бьёрну-Эрику становится плохо — он наклоняется над Эрландом, поднимает неподвижное тело и сажает, прислонив спиной к стене.

Агнес Ульссон с адской ловкостью вкладывает ружье в его правую руку, так что его пальцы оказываются на курке.

Мальчик за окном, очнувшись от оцепенения, кидается прочь от этого кошмарного зрелища и бежит, бежит через лес — домой.

Сомнения

Подталкиваемый осторожными вопросами Кристера, поддерживаемый сочувственными и ободряющими взглядами Нины, Бьёрн-Эрик Ульссон с опозданием на 15 лет дает свои свидетельские показания. Его взгляд постоянно переходит с родителей на Эрланда Хёка, с Эрланда на Лаге Линдвалля, и в конце концов он бормочет, обращаясь к зятю:

— Она… ее уже нет, Лаге. Мы не можем… я имею в виду — ее не могут посадить в тюрьму из-за того, что станет известно, как все было на самом деле. Я… я ведь не сделал ничего плохого?

Лаге, у которого лоб под рыжими волосами весь блестел от капелек пота, явно был занят мыслями о последствиях своего собственного поведения и нарушения присяги в суде, чем об Агнес. Но Кристер ответил успокаивающим тоном:

— Ты сделал то единственно правильное, что можно было сделать в подобной ситуации. Ты был совсем ребенком, когда попал в эту ужасную историю, и вполне понятно, что тебе нелегко было отправить в тюрьму свою собственную сестру. Но теперь, когда она мертва, ты уже не можешь повредить ей. Теперь настал момент искупить вашу огромную вину перед Эрландом Хеком, который до сих пор жив.

Уже в сотый раз за этот день я задалась вопросом, что чувствует Эрланд Хёк. Испытывает ли он горечь, ненависть к Агнес, Лаге, Бьёрну-Эрику, которые виноваты в том, что он попал в тюрьму — которые воспользовались его бессознательным состоянием во время драки, а потом лгали или молчали? Было видно, как мускулы у него на лице чуть дрогнули, он был, конечно, взволнован, но больше ничего понять было нельзя.

Манфред Ульссон еще больше съежился, стал казаться совсем дряхлым, а Лидия, наоборот, распрямила плечи.

— ТЫ знал об этом?

Манфред от изумления обжегся спичкой, которой только что чиркнул о коробок.

— Кто? Я? Черт побери! Знал — о чем?

— Что Роберта убила Агнес.

— Ты… ты что, Лидия, совсем спятила? Откуда, по-твоему, я мог знать, что… что…

Она вздохнула.

— Я представляла себе нечто еще более ужасное. Я с самого начала поняла, что тут что-то не так. Мне, конечно, и в голову бы не пришло, что Бьёрн-Эрик может что-то знать, но что Агнес мучила совесть, так что она даже имени Эрланда не могла слышать — это и слепая курица заметила бы. Говорить с ней было бесполезно, так что я пыталась сама разгадать эту загадку. И… я была почти близка к правде, но я более всего опасалась, что это ты с твоим взрывным характером был там в Черном Склоне и вмешался в драку, и что это из-за тебя Агнес давала на суде ложные показания.

— Я в жизни не слышал ничего подобного! — блеклые голубые глаза буквально вылезли из орбит. — Ты на полном серьезе считала, что я убил своего собственного сына?

— Не умышленно, нет. Но это так похоже на тебя — в пылу гнева грозить ружьем, этого скорее можно было ожидать от тебя или от Агнес, чем от Эрланда Хека. А затем ружье случайно выстрелило. Так и получилось с Агнес — она не хотела убить Роберта, этого я не могу себе представить.

Кристер Вик тут же повернулся к Лаге.

— Ты, наверное, можешь пролить на это некоторый свет? Ведь ты был там.

— Я пришел, когда все уже было кончено, — пробормотал Лаге, словно извиняясь.

Извиняясь за что? За то, что он не пришел раньше или за то, что вообще оказался на месте трагедии?

— И тогда ты помог ей скрыть следы преступления и фальсифицировать улики, — жестко заметил Кристер. — Это называется соучастие в убийстве. Соучастникам обычно доверяют. Что она тебе рассказала?

— Она мало что говорила тогда и еще меньше потом. Она сказала, что хотела напугать парней, чтобы они перестали дубасить друг друга, и тут ружье случайно выстрелило.

— Но ведь она была опытным стрелком, не так ли?

— Да, и поэтому… то, что она говорила, — это как-то… не вязалось.

Его обычно доброе лицо вдруг исказилось, стало злобным и ядовитым, когда у него вырвалось:

— Я… я как раз думаю наоборот. Мне кажется, она хотела пришить Роберта.

— Почему?

— Ну, Роберт был здоровый парень и силен, как великан. Если бы он по-настоящему разошелся, от Эрланда осталось бы только мокрое место.

Его презрение было так очевидно продиктовано ревностью, что Кристер присвистнул. Вряд ли нужно было спрашивать, почему Лаге вел себя так, а не иначе. Если он мог спасти девушку, в которую был влюблен, от обвинения в убийстве и одновременно изощренным и эффективным способом избавиться от соперника, то риск, которому он сам подвергался, помогая Агнес, вполне мог показаться ему оправданным. Впоследствии этот риск и впрямь дорого окупился. Не на это ли намекал Эрланд, говоря о его отношениях с будущей женой?

«Тоща у тебя не было никаких шансов. Этот роман расцвел позднее, когда меня уже не было».