Мария Коваленко – Как кот на голову (страница 2)

В пять лет она захотела, чтобы мама забыла про наказание за разбитую вазу. Мама действительно забыла и ушла на работу, оставив на кухонном столе контейнер с обедом, который так и простоял весь день нетронутым. Вечером она вернулась голодной и уставшей, но вместо того, чтобы ругать Сашу, просто вздохнула и сказала: «Господи, что же со мной сегодня?»

В семь Саша пожелала, чтобы у подруги Лены, которая плакала из-за короткой стрижки, выросла коса. Наутро Лена проснулась с метровой копной густых и тяжёлых волос. Лена она была в восторге.

В двенадцать она мысленно попросила, чтобы урок математики отменили, – и у учительницы внезапно началась мигрень, такая сильная, что она упала и ударилась головой. Сашу запомнила испуганное лицо учительницы и звон скорой помощи, который смешивался с её собственным стыдом.

Тогда Саша испугалась по-настоящему. Она поняла, что слова имеют вес. Что её мысли не остаются только в голове, а вылетают наружу – невидимыми пчёлами, жужжащими роем, – и делают что-то странное с реальностью. Они искривляют её, перекраивают, заставляют поворачиваться в ту сторону, куда они, эти мысли, направлены. И с тех пор она научилась контролировать свои желания. То есть – перестала загадывать что-то важное.

Она загадывала только ерунду. Саша жила так, балансируя между «хочу» и «не надо», и этот баланс был похож на ходьбу по канату над пропастью. Один неверный шаг – и мир падает в тартарары.

– Ладно, – сказала она, поднимаясь с пола и отряхивая листы с колен. – Кот в свитере так кот в свитере. Хуже не будет.

Она захлопнула ноутбук, с тоской посмотрела на белый лист, который так и остался пустым, и приняла решение: ей нужно выйти. Нужно подышать воздухом, который не пахнет краской и отчаянием, нужно увидеть мир, который не состоит из бесконечных правок и клиентских капризов.

Саша накинула пальто из плотной серой шерсти, сунула ноги в ботинки, завязала шнурки и вышла на лестничную клетку.

Дверь захлопнулась за ней с мягким, уютным щелчком – и в тот же миг фиалки на подоконнике снова качнулись, будто прощаясь.

Город встретил её сырым, обжигающе свежим воздухом, в котором смешалось всё сразу: запах мокрых листьев, растекающихся по асфальту кашицей, запах выхлопных газов, которые висели над дорогами липкой пеленой, запах далёкой выпечки – кто-то на первом этаже соседнего дома открыл пекарню, и теперь её сладковатый аромат проникал повсюду, даже в дождливый вечер, даже в сырость.

Фонари на углу только что зажглись – они горели тёплым оранжевым светом, и этот свет разливался по лужам, как жидкое золото, как растопленный янтарь. Саша остановилась на мгновение, чтобы посмотреть на это зрелище: свет дрожал в воде, переливался, менял оттенки, и казалось, что в каждой луже живёт свой собственный маленький фонарь, который пытается выбраться наружу, но не может.

Она сунула руки в карманы и пошла в сторону парка аттракционов.

Она не знала зачем – просто ноги сами понесли её туда. Внутри неё жило это странное чувство: когда ты не знаешь, куда тебе надо, но твоё тело знает, и ведёт тебя туда, не спрашивая разрешения. Саша давно привыкла доверять своим ногам. Иногда они приводили её в странные места, но странные места всегда оказывались именно теми, где она должна была оказаться.

Парк был старым, заброшенным уже лет десять. Он стоял на окраине города, среди пустырей и недостроенных зданий, и казался островком из прошлого, который время забыло забрать. Карусели заржавели, краска на них облупилась, и теперь они напоминали скелеты каких-то весёлых существ, которые умерли, но так и не перестали улыбаться. Белые, красные, синие полосы на облупившемся металле превратились в пятна, похожие на следы древних ран.

Американские горки вздымались в небо чёрными рёбрами – ржавое железо скрипело и стонало даже от лёгкого ветра, и этот скрип разносился по всему парку, как плач забытого великана. Говорили, что парк собираются сносить, строить здесь торговый центр, но все как-то не доходили руки, и аттракционы продолжали стоять.

Саша прошла мимо сломанного колеса обозрения. Его кабинки свисали вниз, как пустые коконы, и ветер раскачивал их туда-сюда, с мерзким металлическим визгом. Саша прошла мимо павильона с надписью «Сладкая вата», мимо тира, где мишени всё ещё стояли на своих местах, но никто уже не стрелял в них, и они смотрели на мир пустыми, чёрными глазами-дырками.

Она остановилась у подножия американских горок и подняла голову. Конструкция уходила вверх, в сумеречное небо, и казалось, что её вершина касается самых нижних облаков. Ржавые рельсы, когда-то гладкие и блестящие, теперь покрылись слоем окиси, и на них, в трещинах и шероховатостях, застревали прошлогодние листья.

– Ну и зачем я сюда пришла? – спросила она вслух, и голос её прозвучал в тишине парка неожиданно громко.

Ответа не было. Только где-то наверху скрипнул металл, и вниз, прямо к её ногам, упал маленький камешек.

Саша подняла голову и посмотрела на самую вершину горок.

Там, на том месте, где когда-то был самый высокий пик и откуда открывался вид на весь город до самой реки, сидел чёрный кот. Он сидел на ржавом рельсе, совершенно не боясь высоты, и смотрел на неё сверху вниз жёлтыми, почти светящимися в сумерках глазами.

Кот был худым, но не тощим. Скорее поджарым, как старый воин, у которого ещё есть силы, но уже нет желания тратить их на пустяки. Лапы у него были длинные, с острыми, чуть загнутыми когтями, которые цеплялись за ржавчину, как альпинистские кошки. Морда была вытянутой, с высокими скулами и чуть скошенным подбородком – из-за этого кот казался одновременно и надменным, и усталым, как учитель, который сотый раз объясняет одно и то же, и уже не надеется, что кто-то поймёт.

И в том, как он держал голову – чуть набок, как будто прислушивался к чему-то невидимому – читалось что-то такое, что заставило Сашу невольно выпрямиться.

– Ты чего там делаешь? – спросила она, сама не понимая, почему спрашивает у кота, который всё равно не может ответить.

Но кот не ответил.

Он просто смотрел на неё. Его жёлтые глаза горели в вечерних сумерках, как два маленьких фонаря, как два огонька, зажжённые неизвестно кем и неизвестно зачем. И в этих глазах была такая глубина, такая тоска, что Саше показалось на мгновение – в них отражается весь мир, весь город, все её мысли и страхи, и этот кот знает о ней больше, чем она сама.

А потом ветер донёс до неё странный звук – будто кто-то тихо, почти неслышно, вздохнул. Или это был не ветер. Или не вздох.

И тогда Саша, сама не зная зачем, сделала шаг к лестнице, ведущей на вершину аттракциона.

Лестница была старой, ржавой, где-то ступеньки прогнулись, где-то выпали, но она почему-то не боялась. Она полезла вверх, держась за перила, которые скрипели под тяжестью её тела, и каждый скрип отдавался в ушах гулким эхом.

Ветер свистел в ушах – теперь он был холоднее, острее, чем внизу, и пальто развевалось у неё за спиной, как плащ супергероя из дешёвого фильма, который снимали в павильоне и забыли прорисовывать спецэффекты. Саша поднималась выше и выше, и с каждым шагом город внизу становился всё меньше, а небо – всё больше, и ей казалось, что она поднимается не по ржавой лестнице, а по ступеням в другой мир.

Наверху было страшно. Не от высоты – она никогда не боялась высоты, – а от ощущения, что мир здесь, на самом верху, был немного другим. Воздух пах озоном, как после грозы, и чем-то сладковатым, как будто кто-то только что зажёг свечу где-то совсем рядом, но свечи не было. Края рельсов, на которые она ступила, были тёплыми, будто их нагрели солнцем, хотя солнце уже давно село.

Кот сидел на рельсе в двух шагах от неё и не шевелился.

Он просто смотрел на неё своими жёлтыми глазами, и Саша чувствовала этот взгляд в каждой клетке своего тела, как будто её сканировали изнутри, как будто она была книгой, которую открыли на нужной странице.

– Ну, привет, – выдохнула она, садясь на холодный металл рядом с ним. – Ты тут один? Или у тебя есть хозяин?

Кот медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на неё в упор.

– Хозяин? – произнес Кот.

Голос был низким, как у старого джазового певца, который слишком много курил и слишком много жил. В голосе слышалась усталость, но также и ирония – лёгкая, чуть заметная, как трещинка на старой фарфоровой чашке. Это был абсолютно человеческий голос, который по всем законам природы не мог принадлежать коту.

Саша не закричала, не упала, не побежала.

Она просто сидела на ржавом рельсе, смотрела на говорящего кота и думала о том, что сегодня у неё был тяжёлый день, и что, возможно, она наконец сошла с ума. Но почему-то эта мысль не пугала её. Наоборот, она казалась почти успокаивающей.

– Ты разговариваешь, – сказала она наконец.

– А ты очень наблюдательна, – ответил Кот, и в его голосе послышалась усмешка. – Редкий дар в наше время.

– Но... коты не разговаривают.

– Обычно не разговаривают, – согласился Кот, поправляя лапой усы. – Но я не обычный кот. Я, знаешь ли, пережил три войны, один потоп, пять смен власти и двадцать три зимы без отопления. Разговаривать я научился давно, когда это было необходимо для выживания. А ты – первая за последние десять лет, кто не пытается меня согнать метлой и не вызывает службу отлова.