Мария Коваленко – Дракон моей невесты (страница 2)
Огонь единства – древний ритуал Эстели. Две свечи, две судьбы, один язык пламени. Когда священник прочитает молитву, и Лиана с Альдриком произнесут клятвы, пламя сольётся в один большой огонь. Если пламя сольётся легко и ровно – брак будет счастливым. Если свечи погаснут – не быть браку. Если же огонь взметнётся слишком высоко или пойдёт кривыми языками – брак принесёт беды.
Лиана смотрела на первую свечу и чувствовала, как внутри неё поднимается холод. Ей казалось, что пламя издевается над ней, что оно смеётся, осознавая свою власть над её судьбой.
Мира наклонилась ещё ближе, и её голос стал совсем тихим, почти неразличимым в гуле собора:
– Ты помнишь гадание? Бабушка сказала тогда...
– Мира, – перебила Лиана мягко, но твёрдо. – Не сейчас.
Но она помнила. Как могла забыть?
Три года назад. Тёплый вечер на кухне служанок. Запах молотого кофе и горечи. Слепая старуха с морщинистыми руками, похожими на корни старого дерева, которая водила пальцами по чашке, оставшейся от ужина Лианы, и бормотала что-то на древнем наречии. Лунный свет струился в маленькое окошко, и в этом свете лицо бабушки Миры казалось прозрачным, почти бесплотным.
– Вижу, – шептала старуха. – Вижу, принцесса. Твоя чашка полна знаков.
– Гадалки всегда говорят, что видят, – смеялась тогда Лиана. – Иначе какой в них прок?
Старуха не обиделась.
– Ты не выйдешь замуж за того, кого ждёшь, – сказала старуха голосом, в котором не было ни капли сомнения. – Ты улетишь с чудовищем. У него будут крылья, покрытые пеплом, и глаза, помнящие века. Ты будешь плакать над ним, а потом – называть его по имени, которого никто не знает.
– Какое имя? – спросила Мира, прижимаясь к плечу бабушки.
– Я не вижу имени. Только буквы и золотую нить, которая тянется от сердца принцессы к пасти зверя. Эта нить не разорвётся – её можно только разрезать. Или сплести с другой. Бойся, дитя, не когтей. Бойся момента, когда ты поймёшь, что уже любила его раньше.
Лиана тогда рассмеялась. Она была юна, наивна и верила в то, что судьба – это то, что она выбирает сама. Она верила в свободу, в право выбора, в то, что её отец никогда не выдаст её за нелюбимого.
Три года спустя она стояла перед алтарём, чувствуя, как прошлое касается её плеча холодными пальцами, и понимала, что старуха оказалась права во всём. Кроме одного: она не видела лица чудовища. И не говорила, что оно прилетит сегодня.
Лиана вздрогнула. Мира крепче сжала её локоть.
– Встаньте, – объявил священник высоким, певучим голосом, и его слова гулко разнеслись под сводами собора. – Приветствуйте новую эру! Принцесса Лиана Эстельская соединяет свою судьбу с лордом Альдриком де Восом!
Зал поднялся. Сотни гостей, сотни шёпотов, сотни взглядов. Лиана чувствовала их на себе, как тысячи мелких игл. Она шагнула вперёд, и Мира осторожно понесла её шлейф – три метра серебряной парчи с вышитыми звёздами.
Каждый шаг давался с трудом. Ноги казались ватными, колени подкашивались, но она шла. Прямо, ровно, высоко подняв голову. Так учил её отец: «Ты – принцесса. Даже если внутри всё рушится, ты должна выглядеть, как скала».
Альдрик ждал её у алтаря с той же пустой улыбкой. Он протянул руку – и Лиане показалось, что это не рука, а когти хищника.
– Иди ко мне, – сказал он.
И в этот момент что-то произошло. Сначала просто мелькнула тень. Чернее ночи, она скользнула по витражам, и яркий свет на мгновение померк, словно само солнце затаило дыхание. Птицы, сидящие на карнизах собора – сотни голубей, которые всегда жили под крышей – взлетели с диким, пронзительным криком. Их крылья заполнили пространство шумом, как внезапный ураган. Свечи на алтаре заколебались, хотя ни одного сквозняка не было, и тени заметались по стенам, превращаясь в чудовищные силуэты.
– Что это? – выдохнул кто-то в первом ряду, и его голос сорвался в панический писк.
Лиана подняла голову к сводчатому потолку, расписанному сценами из легенд о драконах, и замерла.
Потолок – настоящий потолок из камня и свинца, толщиной не меньше метра, выложенный плитами с изображениями побед над чудовищами – разлетелся в пыль. Он не взорвался и не обрушился, а именно разлетелся, как будто кто-то огромный и могучий провёл по нему крылом, разрезая камень, как масло. Брызнули осколки витражей, посыпался град цветного стекла – синего, красного, жёлтого, зелёного – и они падали в солнечных лучах, превращаясь в радугу, в смертельно красивый водопад.
Гости закричали. Кто-то бросился к выходу, сметая стулья и опрокидывая подсвечники. Кто-то, наоборот, упал на колени, прикрывая голову руками, и начал громко молиться всем богам, которых знал. Дети заплакали. Женщины завизжали. Мужчины хватались за мечи.
Лиана не шевелилась. Она стояла прямо в центре зала, и цветные осколки падали вокруг неё, как дождь из драгоценных камней, ни один не коснулся её платья. Она не знала, почему так происходит – может быть, заклинание тепла на ткани создало невидимый щит, может быть, сама её магия, о которой она ещё и не подозревала, встала на защиту. Но осколки огибали её, как вода огибает камень.
И тогда Лиана увидела его.
Он опускался сквозь разорванное небо медленно, величественно, как падение звёзды, которой некуда спешить. Огромный, чёрный как смоль дракон. Он не был похож на дракона из страшных сказок, сжигающего деревни и пожирающего девиц. Этот был… другим.
Его чешуя переливалась не золотом и не сталью, а глубоким фиолетово-гранатовым отливом, как закат, вывернутый наизнанку, как грозовое небо на границе дня и ночи. Каждая чешуйка, размером с ладонь взрослого мужчины, была покрыта тончайшим узором – словно на ней вырезали крошечные руны, видимые только под определённым углом. На груди дракона, прямо там, где у человека бьётся сердце, зиял шрам – белый, тонкий, похожий на молнию, застывшую во времени. Шрам пересекал грудь от плеча до середины живота, и Лиана поняла: тот, кто нанёс его, целился прямо в сердце, но промахнулся или был остановлен.
Крылья дракона были сложены в полёте, но даже в таком виде они поражали воображение – размах их должен был достигать восьми метров, не меньше. Чёрная кожа крыльев была испещрена мелкими шрамами и серебряными прожилками, которые пульсировали слабым светом. Лиана заметила, что одно из них – правое – чуть короче, словно когда-то было сломано и срослось неправильно. В том месте, где кость срослась криво, кожа была темнее, грубее, и дракон явно бережно оберегал это крыло, чуть прижимая его к телу.
Глаза дракона были человеческими: ярко-зелёными, с золотыми крапинками, как лес весной после дождя, как изумруды, в которые кто-то вплёл солнечные лучи. И в них не было ни ярости, ни голода, ни той звериной дикости, которую она привыкла видеть на иллюстрациях охотничьих трактатов. В них была боль. Бесконечная, тысячелетняя, выжженная боль человека, который слишком долго носит вину. И была мольба. Тихая, отчаянная мольба о том, чтобы его, наконец, услышали.
Дракон мягко приземлился прямо перед алтарём. Его когти, огромные и чёрные, коснулись мрамора с такой осторожностью, что не оставили даже царапины. Он приземлился не как хищник, готовый к броску, а как уставший путник, который наконец добрался до дома. Он склонил голову.
Да, именно склонил, как рыцарь перед королевой. Его огромная морда коснулась пола, и Лиана услышала, как глубоко и тяжело он дышит. От него пахло серой и древними книгами, смолой и пеплом – но не страшным пеплом сожжённых деревень, а пеплом костров, у которых рассказывают сказки.
Тишина. Абсолютная, звенящая, невозможная тишина опустилась на собор. Даже плачущие дети замолкли. Даже ветер за окном затих. И в этой тишине он заговорил.
Голос дракона оказался низким, вибрирующим, но удивительно человеческим, немного хриплым, как у старого воина, который слишком много видел и слишком долго молчал. Он звучал откуда-то из груди, из самого нутра, и каждая его вибрация отдавалась в мраморе, в колоннах, в сердцах людей.
– Прости, что без спроса.
Лиана моргнула. Она ожидала рёва, ожидала пламени, ожидала, что он сожжёт этот собор дотла, и она умрёт в шёлке и кружевах, как подобает принцессе из страшных сказок. Но он извинялся. Он говорил с ней, как говорят с равным, как говорят с тем, чьё мнение имеет значение.
– Ты… – её голос сорвался. – Ты говоришь?
Дракон наклонил голову чуть сильнее. Кончик его морды почти коснулся её плеча, и она почувствовала тепло, исходящее от его чешуи.
– Да. И очень хочу, чтобы ты меня выслушала, но здесь не место.
– Выслушала? – переспросила Лиана, и в голосе её прорезалась та стальная нотка, которую она унаследовала от отца. – Ты разнёс крышу моего собора, напугал гостей и, я полагаю, сорвал мою свадьбу. И ты хочешь, чтобы я тебя выслушала?
– Сорвал? – Дракон издал звук, похожий на смех. Низкий, горький, человеческий смех, в котором не было ни капли веселья. – Милая девочка, спасать тебя от брака с этим… – он повернул голову к Альдрику, который стоял, вцепившись в рукоять меча, и смотрел на дракона с ненавистью, в которой не было и капли страха, – с этим мясником и лицемером. Это не срыв свадьбы. Это акт милосердия.