Мария Косовская – Знакомое лицо (страница 4)

– И что он обычно говорит?

– Он говорит, покажи это своей бабушке, – засмеялась она.

– Мои работы лучше вообще никому не показывать, – сказала я, зная, что ей это польстит. Мы обе понимали, что никаких достижений в живописи нам не светит, и все же она продолжала пытаться, а я давно смирилась с бессмысленностью творческих амбиций и потому втайне презирала ее. Или завидовала ее здоровой смелости и женскому прагматизму. Ведь ясно же, что невозможно разбогатеть, рисуя картины, сочиняя стихи и публикуя книги. Все эти игры в искусство – наивная и трогательная возня, на девяносто процентов состоящая из энтузиазма. Так размышляла я, рассматривая рисунки, на которых мужчина-дикарь гнался за голой женщиной-ланью. «Господи, как же ее зовут? Оля? Лена?»

В зал вошел ты, и я забыла про картины, искусство и женщину, чье имя не могла вспомнить. Вакуум гудел вокруг тебя – люди стали невидимы и неважны. И сразу возникло то самое напряжение, притягивая и отталкивая нас друг от друга, будто и не было двадцати лет.

Ты изменился мало. Чуть осунулся, затвердел, стал лысым и имел модную короткую бородку. Гламурный Ленин. Синий костюм в полоску идеально на тебе сидел. Расстегнутый ворот рубашки, запонки, стрелки, сияющие ботинки. Ты был хорош: уверенный в себе, стройный. И ты так улыбался, будто поимел мир. В замшелом мире библиотеки это выглядело чужеродно. Тонкие ноздри твои вздрагивали, ты щурился и напряженно вытягивал губы, будто пробовал воздух на вкус. Увидев меня, ты удивленно и даже испуганно отшатнулся. Может, я была не так хороша, как ты думал? Или наоборот – ты надеялся, что я изменилась сильней. Но в следующую секунду ты уже спрятал свои первые, невольные чувства, и двинулся ко мне так, будто все про меня понял. Вертлявый художник всунул тебе в руку бокал вина, ты взял, даже не заметив.

– Привет. Какой ты… Элегантный, – я поцеловала тебя в щеку, ты ненадолго замер, как бы прислушиваясь к себе.

– Привет, – ответил ты и хохотнул. – Что за дыра? Можно же было встретиться в нормальном месте, – ты глотнул вина, сморщился, поднял бокал к свету. На стеклянном крае засохли белесые пятна от воды.

– Бокалы не натирают, – пошутила я. – Предлагаю оштрафовать бармена.

Когда мы работали в ночном клубе, одной из твоих обязанностей было натирать стекло. Если кто-то из посетителей показывал менеджеру бокал со следами засохшей воды или, еще ужасней, помадой, тебя штрафовали.

Ты скупо улыбнулся. Кажется, воспоминания были неприятны тебе.

– Прости, я подумала, что для встречи нужен повод. Например, посмотреть рисунки неизвестных художников.

– Твои тут есть?

– Я больше не рисую.

– Почему?

– Как-то не до того.

Ты хмыкнул, то ли с пониманием, то ли с упреком.

– А помнишь, как ты сначала хвалил мои рисунки, а потом, когда мы расстались, написал, что они полное дерьмо.

– Честно говоря, нет.

– Мне было обидно.

– Да ладно! – ты усмехнулся. – Я тогда чуть не выпрыгнул из окна, а тебе обидно?!

Ты снова посмотрел на грязный край бокала и брезгливо отставил руку. Я вздохнула.

– Я хотела тогда все объяснить… Но теперь это уже не важно. Можешь ты меня просто простить?

– Пффф! Я давно забыл. Пошли, посмотрим, что тут у вас за выставка.

Мы медленно шли вдоль стен, на которых висели рисунки. Всю серию объединяла гендерно-зооморфная тема. Женщины превращались в коз, дельфинов, тигриц. Мужчины либо бежали за женщинами с оружием, как за добычей, либо грустно взирали из укрытий на полуженские звериные тела. Быстро и с равнодушием пробежавшись взглядом, ты обернулся в зал. Люди уже рассаживались на стулья. Я вдруг увидела посетителей твоими глазами: неопрятные, заторможенные люди, полусонные девицы и старики, и много старух, которые всегда посещают мероприятия в библиотеках. Почему я не позвала тебя в модный музей? На какую-нибудь выставку в ГЭС или в галерею «Арт энд Брют»? Сияющие бокалы, бородатые бариста, рислинг и сливочный маккиато в кофе-пойнт; такое современное искусство больше соответствовало тебе. Правда, сама я по-прежнему стеснялась подобных мест. Ты брезгливо морщился и искал, куда деть бокал, и, наконец, оставил его на стуле.

– Пойдем отсюда? – предложил ты.

– Куда?

– Ко мне. Я остановился в «Метрополе».

Я провалилась в какой-то внутренний колодец, рухнула в него и потерялась. Кажется, ты заметил, потому что смотрел мне в глаза непреклонно и с иронией.

– Эм…, – замялась я. – Не планировала ехать к тебе. И, потом, будет же презентация книги. Художник, автор всех этих женщин-кошек, Валентин Губарев, по-моему. Это интересно. Правда. Разве ты не хочешь послушать, о чем он написал?

– В детстве я боялся, что в темноте прячется тигр, – кивком головы ты указал на рисунок женщины-тигра. – Когда я перед сном выключал свет, бежал до кровати, представляя, что тигр гонится за мной. Конечно, я не раз с разбегу разбивал лицо о стену.

– Ты рассказал об этом своему психотерапевту? – пошутила я.

– Как ты догадалась? – ты странно вытянул губы, будто хотел поцеловать.

– Настя. Я заняла места, – из первого ряда махала та женщина. Я вдруг вспомнила ее имя – Марина.

– Пойдем.

Ты послушно пошел за мной.

Художник делал последние приготовления на условной сцене: настраивал микрофон, ставил стулья, пюпитр, попутно кивал знакомым, важничал и жеманился. Мы сидели правее рояля: Марина, я и ты. Марина что-то рассказывала, но я не могла ничего понять и просто кивала. Я смотрела вперед, якобы на приготовления музыканта, косматого прыщавого юноши с гитарой, но все мое внимание было сконцентрировано на тебе. Неужели это ты, сидишь рядом, нога на ногу, руки сложены так, что кончики пальцев касаются друг друга – такой театральный, вычурный жест. Ты как будто зажат в рамки образа, но кажется, что стоит мне захотеть, и ты перестанешь строить из себя лощеного бизнесмена.

Начались нудные, обязательные в таких случаях дифирамбы от председателей каких-то союзов, издателей и коллег: пустые и полные пафоса слова, которые на всех навевали скуку.

– Тебе нравится моя рубашка? – спросил ты, горячо дохнув в ухо.

– Нормальная, – как бы равнодушно сказала я.

– Бриони.

– Ни о чем не говорит. Что-то дорогое?

Художник, рассказывая про сложные, полные мистических откровений детские годы, бросил на нас сердитый взгляд.

– Пятьдесят штук.

– Круто. Долларов?

– Рублей.

– Пфф! Дешевка.

– А запонки?

Я посмотрела на серебристые квадраты с голубой каймой, пожала плечами и приложила палец к губам. Ты улыбнулся как человек, которому безразлично, что думают окружающие.

– У меня в номере для тебя подарок. Трусики от «Виктории Сикрет». Любишь кружевное белье?

– Терпеть не могу.

– Надеюсь, я угадал с размером твоей жжжж… мммх, – ты заглянул мне за спину, как бы оценивая зад. Художник снова посмотрел на нас и выразительно замолчал, давая понять, что мы мешаем.

– Тихо, – прошептала я, придвигаясь так близко, чтобы мой шепот услышал только ты. – Веди себя прилично.

От тебя удивительно пахло: сквозь парфюм проступал такой же, как двадцать лет назад запах, детский, чистый, умоляющий. Я невольно замерла, принюхиваясь. И чтобы это не выглядело интимно, добавила:

– Я хочу послушать лекцию.

– Зачем?

Я делала вид, что слушаю. Художник говорил что-то про тернистый путь и служение.

– А помнишь, – мечтательно сказал ты, – мы стояли на балконе в общаге на Планерной, на последнем этаже. Была ночь. Внизу светился город. И ты сказала – трахни меня. Это было… Ммм… Красиво.

Я не помнила, но меня до ушей залила краска, а в голове зашумело.

– Я был бы не против повторить, – сказал ты. – В номере, правда, нет балкона. Но вид охуительный. Ты оценишь.

Я сидела в оцепенении, будто провалилась в гудящий пар, и не видела, что происходит. В зале почему-то молчали. Мимо прошаркали мужские ноги в стоптанных мокасинах, началась возня. Я увидела, что художник тащит тебя за ворот рубашки к двери. Ты озираешься, пытаясь отцепить его руки, но невольно идешь следом, растерянно улыбаясь мне.

Вы скрылись в коридоре. Какие-то люди вскочили с мест и поспешили за вами. Послышался звук пощечины, женский визг, ругательства. Толпа закрыла обзор. В зале заговорили: «Какое-то недоразумение…», «Вести себя подобающе…», «Бескультурье…», «Подонки…» Я сидела бездвижно и ждала.

– Видела? Он вытолкал его из зала? Обалдеть! – радовалась Марина, – Слушай, а кто этот мужчина? Твой друг? Ничего такой.

Я молчала. Вернулся художник. Половина его лица алела, вторая была бледна и перекошена судорогой. На шее вздулись вены. Рука, державшая книгу, дрожала.

В моих руках мигнул телефон: «Жду в машине».

Художник снова стал рассказывать о себе и зачитывать из книги что-то сентиментально-лирическое, но голос, глухой и напряженный, так диссонировал со смыслом слов, что казалось, он издевается над нами. Я не могла просто встать и уйти мимо этого пожилого, оскорбленного человека, через весь ряд. Наверное, я предавала тебя. Но с какого момента я стала обязана проявлять верность? И что значит «верность» в данном контексте. Я даже не знаю, кто ты? Кто мы друг другу? Друзья? Бывшие? Будущие… Я думала, думала, думала и ждала, чувствуя, как подкрадывается к горлу обида – ты наверно уже уехал. Впрочем, такой исход был простым и нормальным. И совесть больше не мучала бы меня.