Мария Косовская – Знакомое лицо (страница 3)

– Ваня?

Было в этом звонке что-то созвучное гудящим во мне чашам.

– Да, это Иван. Анастасия? Компания «Дрим Тревл»? Вы сдаете в аренду апартаменты?

Я действительно работала менеджером в риэлтерской компании и занималась арендой квартир.

– Да, – сказала я.

– А девочки к апартаментам идут в комплекте? – спросил ты, и я снова услышала сдавленный смешок.

– Ты пьян?

– Пол литра виски. Чивас Регал Салют. Десять косарей за бутылку. Баксов, между прочим, не рублей.

– Рада за тебя, – я посмотрела на часы: десять вечера, пока переоденусь, доеду домой, там наверняка что-то понадобится детям: заполнить заявление на прививку, положить денег на телефон, написать записку учителю физкультуры.

– Этому вискарю, знаешь, сколько лет? Двадцать. Его заперли в бочку примерно тогда же, когда ты бросила меня. Ха! Это смешно, согласись. Заперли в бочку.

– Ты до сих пор злишься?

– Злюсь? Нет, что ты! Я тогда человека чуть не убил. Но… – ты выдержал паузу, – Благодаря тебе я кое чего добился. Если бы ты не смешала меня с дерьмом, так и работал бы в кабаке барменом. Поэтому… Я тебе должен сказать спасибо.

– Говори.

– Спасибо! Поклон до земли. Жаль, что не видишь. Тебе бы понравилось. Ты же любишь унижать мужчин.

– Вань, зачем ты позвонил? Хочешь, чтобы я попросила у тебя прощения? Хорошо. Пожалуйста прости.

С тех пор, как я стала матерью, научилась просить прощения с такой же легкостью, с которой делаю «собаку мордой вниз» – всего лишь упражнение, прием, который успокаивает и расслабляет человека.

– Ха! Думаешь, это так просто?

– Что я могу сделать еще?

Ты замолчал.

– Как твоя жизнь? – спросил после паузы.

– Нормально. Обычная размеренная жизнь.

– Фу!

– Что, фу?

– Ты стала мещанкой, которой боялась стать.

Я вспомнила твое смеющееся лицо, и как однажды плеснула в него мартини. И не стала ничего отвечать.

– Муж есть?

– Да.

– Тот же?

– Другой.

– Эх! Ладно. А знаешь, я сижу в охуенном баре, пью охуенно дорогой вискарь, и вокруг меня дохуя красивых телок.

– А люди есть?

– Молодец, держишь удар.

– Неоправданное использование ненормативной лексики говорит о том, что человек чувствует себя уязвимым. Тебе плохо?

– Да, – неожиданно согласился ты. – Мне очень хуево. Приезжай ко мне. Прямо сейчас.

– Ты в Москве? – что-то внутри меня дернулось, к горлу поднялась легкая тошнота.

– В Питере.

– Как же я приеду? – хохотнула от облегчения.

– Идешь ножками, топ-топ, на вокзал, покупаешь билет на «Сапсан». И через три часа падаешь в мои объятья. Билеты, гостиницу – все оплачу.

– А муж, дети?

– Муж, дети, – передразнил ты. – Ну вы и зануда, Анастасия.

– Давай встретимся в Москве, – предложила я. – Бываешь тут?

– Раз в месяц приезжаю к сыну.

– Отлично. Посидим, выпьем кофейку.

– Окей!

Холл йога-студии, барная стойка с вывеской «Эко-бар», гул кофе-машины. Девушка за стойкой смотрит в телефон. Я вдруг ощутила ступнями холодный кафель, остро захотелось в туалет. Я вошла в раздевалку. Женщины из моей группы ушли, и теперь переодевались юные и прыщавые девчонки.

Медленно стягивая с себя лосины (уже и забыла, что собиралась спешить), я думала про внезапный звонок и запланированную встречу. «Зачем я предложила ее? Неужели, как говорят в плохих сериалах, остались чувства. Да, очевидно, что-то есть, иначе я бы не стояла там, на холодном полу, не ощущая тела. Конечно, не любовь и даже не желание – обычное любопытство. Хотелось посмотреть, каким ты стал. Я слышала, что деньги людей меняют. А еще говорят, что мужчина по-настоящему влюбляется только раз, и потом во всех женщинах ищет отзвук первой любви. Природа так экономит силы. Как ни банально звучит, все эти двадцать лет я была уверена, что ты позвонишь. Что ж, посмотришь, как я постарела».

Последнее я произнесла вслух, и несколько девочек оглянулись. «Стоп! Сорокалетняя самовлюбленная идиотка! Никаких встреч. Ты замужем. У тебя плотный график. Вспомни свой ежедневник: косметолог, английский, фитнес, маникюр. Расписан каждый час. Какой кофе? Нет! Если позвонит, скажешь: извини, занята. И все!» – я толкнула дверь йога-студии, за спиной зашумела кофе-машина.

Через несколько дней я забыла о Ване: работа и ежедневная суета лучше медитации вытесняют из головы глупые мысли. Прошла неделя, вторая. Кончался февраль, но воздух уже пах весной. Я шла с работы. Вечер был нетипично теплым. Я стянула шапку с головы, хотелось ощутить ветер в волосах. Тверская гудела машинами, переливалась огнями, сияла витринами. Пахло булочками, корицей и выхлопными газами дорогих авто. На тротуаре рядом с забегаловкой «Кофе Прайм» уже выставили столики, лавочки и стилизованные под старину пластиковые фонари. Под одним из них сидела женщина, одетая во множество юбок и обмотанная десятком шарфов. Восторженно задирая нарисованные брови, она приторно улыбалась мне. Я улыбнулась в ответ и подумала, что если она попросит денег, дам.

– Девушка, милая! Купите мне капучино! – распевно, будто читая стихотворение, попросила она.

Я хмыкнула, зашла в кофейню и купила два капучино в бумажных стаканчиках: себе и ей. Может и я однажды буду сумасшедшей женщиной, которая сидит за столиком под искусственным фонарем и мечтает, чтобы кто-то купил ей капучино. Отдавая бумажный стакан в мятые старушечьи руки я вдруг ощутила быстротечность времени. Зябкое, похожее на дрожь чувство, пронизывающее, как сквозняк. Оно продувало насквозь, медленно, неуклонно унося частицы: события, лица, дни. Хотелось схватить воспоминания, затормозить время, оставить прожитые моменты себе. Я вспомнила тебя и захотела увидеть.

Мы договорились на пятницу. В офисе все были взвинчены предстоящими выходными. Коллега за перегородкой весь день обменивалась с подругами голосовыми сообщениями, решая, в какой пойти клуб: «Газгольдер», «Культура» или «Пробка». Я не была ни в одном, и вообще уже сошла с дистанции. Никаких сожалений, наоборот. Неужели кому-то хочется не спать всю ночь, глохнуть от дебильной музыки, дергаться на танцполе, стараясь выглядеть сексуально, пить, смешивая все подряд, – а на следующей день мечтать о смерти. О, эта порочная русская традиция – восставать из пепла. Как хорошо, что я избавилась от нее. Но сегодня я чувствовала странное волнение, будто готовилась прыгнуть в колодец, на дне которого ожидает чудо.

В обед я ковыряла в столовой запечённую треску, слушая рассказ коллеги про новую татуировку. Оказывается, она мечтала о ней всю жизнь, а в прошлый викенд – она говорила чуть в нос: «вы-кэээнд», – «бухали с подружкой винчик и сокрушались, что давно не творили херни». А после вы пошли и сделали на лодыжках одинаковые татуировки: «Авалокедавра, бичез».

– Оригинально, – сказала я, рассматривая высунутую из-под стола ногу коллеги. Я зачем-то подлащивалась к ней, в то же время внутренне издеваясь, – Гарри Поттер – гениальное произведение.

– Согласна! Когда нечего смотреть, всегда пересматриваю его. Обожаю.

Я проглотила кусок, чувствуя, как треска царапает горло.

Перед выходом из офиса я долго смотрела на себя в зеркало в туалете. Я оделась в черное: брюки-палаццо, шелковая блуза с вырезом, подвеска на открытой и потому особенно длинной шее, сапоги на каблуках, уже потертые, но других у меня нет. Напудрилась, подвела тенями впавшие и болезненно сверкающие глаза. Внутренне истонченная, я показалась себя бледной, и добавила на щеки румян. «Интересно, каким окажешься ты? Толстым? С двойным подбородком? Впрочем, какая разница? Это же дружеская встреча», – убеждала я себя.

На выставку я пришла одной из первых. Любительская экспозиция начинающих художников-графиков в Боголюбовской библиотеке и презентация книги по искусству. Одно из тех мероприятий, на которые приглашают энтузиасты в соцсетях. Для нашей встречи мне требовалось оправдание, меня же интересует изобразительное искусство. Посмотрим работы, благо их немного, зайдем в «Шоколадницу», выпьем кофейку, разбежимся. План был такой.

Сдавая в гардероб пуховик, я увидела свое отражение. Полумрак льстиво скрыл увядание, я казалась такой же, как двадцать лет назад, даже улыбка, слабая и испуганная, была как у подростка.

Гости бродили по залу и рассматривали висящие на стенах графитовые наброски, литографии, похожие на детские коллажи, провокационные по содержанию гравюры. У входа на обычной парте стояли бокалы с вином. Невысокий плотный мужчина в щеголеватом, но потрепанном пиджаке, услужливо предлагал угощаться. Наверное, это был художник и автор книги.

В зале оказалось несколько знакомых, в том числе женщина, с которой мы ходили на рисовальные курсы. Я взяла бокал и направилась к ней, пытаясь вспомнить имя. Она энергично кинулась навстречу, и я отшатнулась, боясь пролить вино.

– Настя! Привет! Я уж думала, буду одна куковать тут.

– Сейчас набежит куча народу, – хмыкнула я, – на халявное-то вино.

– Престарелые алкоголики и художники-нищеброды, – она скривила губы. – В прошлый раз ко мне прилип старикашка в рыжем парике и с бородой, крашенной в какой-то безбожно черный цвет. Типа византийская чернь или шунгит. Взял меня за руку и говорит: мой род идет от самого Рюрика. Типа, я должна возжелать его тут же. Бэ!

Я засмеялась, представляя ее плотную жизнеутверждающую фигуру рядом сухоньким стариком с крашеной бородой. Она была моложе меня: белокожая, со сдобным лицом, наивным взглядом и дородным телом, укрытым в легкое шифоновое платье, слишком легкое для заморозков, которые наступили вчера. Она мечтала стать известной художницей и зарабатывать, продавая картины. Не обладая особым талантом, она подмазывалась к мэтрам, надеясь, что они смогут ее продвинуть и научить. Теперь, как следовало из рассказа, она училась поп-арту в студии известного мастера, гения и большого умницы Мальвидова. Учеба стоила кучу денег, но зато каждую свою работу она могла теперь оценить «глазами мастера» – «что бы сказал Мальвидов».