Мария Корелли – Душа Лилит (страница 5)

Фераз говорил с улыбкой, однако в его красивых глазах светился живой интерес. Казалось, он бы задал еще вопросы, если б только посмел.

Эль-Рами словно бы не замечал обращенного к нему вопрошающего взгляда.

– Расскажи о себе, – попросил он. – Ты сегодня заглядывал в Страну грез?

– Я был там, когда вы призвали меня, – быстро ответил Фераз. – Я увидел Родину, ее деревья и цветы. Я слышал плеск фонтанов и журчание ручьев. Там сейчас собирают урожай. Я слышал, как пели жнецы, когда несли домой снопы.

Брат окинул его долгим удивленным взглядом.

– Как сильна твоя вера! – воскликнул эль-Рами с оттенком зависти в голосе. – Ты полагаешь, будто это твоя Родина. Но это лишь мысль – мысль, порожденная видениями.

– Разве может лишь призрачная мысль вызвать любовь и тоску? – пылко возразил Фераз. – О нет, эль-Рами! Не может! Я знаю страну, которую столь часто вижу, погружаясь в то, что вы именуете «грезами». Мне знакомы ее горы. Люди, которых я вижу, – мои соотечественники. Да! Меня там помнят. Как и вас. Мы жили там однажды и вернемся вновь! Ведь это и ваш дом тоже – яркая далекая звезда, где нет смерти, а есть лишь сон. Почему мы были изгнаны из нашего рая, эль-Рами? Может ли ваша мудрость дать ответ?

– Понятия не имею, о чем ты толкуешь, – резко ответил эль-Рами. – Я уже сказал тебе, ты говоришь как поэт. Люди более суровые добавили бы: как безумец. Ты вообразил, будто был рожден, или появился на свет, на другой планете, жил там, но был изгнан оттуда неким загадочным роком и обречен существовать здесь в человеческом обличье. Повторяю, Фераз, это лишь твоя фантазия – плод двойной жизни, которую ты ведешь, причем не по моей воле или наущению. Я верю лишь в то, что доказуемо. А то, что ты говоришь, – за гранью всяких доказательств.

– А все-таки, – глубокомысленно заметил Фераз, – хоть это и не постичь разумом, я все равно уверен в том, что чувствую. Мои «грезы» реальнее, чем сама жизнь. А что до моих любимых соотечественников, клянусь, я слышал, как они поют на празднике урожая.

Быстро шагнув к пианино, он открыл крышку и заиграл. Эль-Рами безмолвно откинулся на спинку кресла в глубокой задумчивости: неужели обыкновенному клавишному инструменту под силу издавать столь чарующие звуки? Существует ли на свете музыкальное произведение, которое при прослушивании способно породить такую божественную и сладкозвучную гармонию? В этой мелодии не было ничего земного – казалось, она скользит из-под пальцев музыканта, словно ласковое дуновение ветерка. Из уст эль-Рами вырвался невольный вздох, услышав который Фераз с улыбкой обернулся.

– Разве вам не знакома эта мелодия? – спросил он. – Неужели вы не видите их, прекрасных, легких и гибких станом, идущих через поля домой в лучах низко висящего в западном небе багряного диска? Ведь вы же помните? Помните?

Легкая дрожь пробежала по телу эль-Рами. Он прижал пальцы к глазам и, казалось, неимоверным усилием овладел собой. Затем, подойдя к пианино, взял в руки ладони младшего брата и прижал к своей груди.

– Береги свои иллюзии, – дрогнувшим голосом тихо произнес эль-Рами. – Береги их. И свою веру. Твоя доля – мечтать, а моя – доказывать. Моя участь труднее. Быть может, в твоих грезах таится истина, а в моих доказательствах – обман. Это ведомо лишь Господу! Не был бы ты моим единокровным братом и самым дорогим для меня человеком на свете, мне как любому ученому, стоящему этого звания, следовало бы оборвать крылья, на которых устремляется в полет твоя фантазия, и превратить тебя в обычного червя, ползающего по земле, какими мы все и сотворены. Но я не могу. У меня не поднимается рука. А если б даже и поднялась… у меня нет такой власти. Спокойной ночи!

Не удостоив брата больше ни словом, ни взглядом. Эль-Рами решительно вышел из комнаты. И юный прекрасный Фераз смотрел ему вслед с сомнением и затаенной печалью. Стоит ли обретать такую мудрость, размышлял он, если мудрость порой делает человека несчастным? Правильно ли жертвовать Верой ради Факта, если Вера согревает, а от Факта веет холодом? Что лучше – мечтать о вероятном или воплощать реальное? И что в итоге реальный факт? А что – лишь вероятность? Фераз задумался над этой задачей – она вносила разлад в гармонию его ума и лишала покоя. Впрочем, скоро он отогнал от себя неприятную мысль и, закрыв пианино, оглядел комнату, дабы убедиться, что старшему брату сегодня вечером больше не потребуется никаких услуг. А затем удалился, чтобы вновь уйти в мир своих грез – и, быть может, присоединиться к хору «соотечественников», поющих на звезде, которую он считал своей родиной.

IV

Тем временем эль-Рами не спеша поднялся по лестнице на второй этаж и замер на узкой площадке, прислушиваясь. В доме стояла полная тишина. Сладостная, нездешняя «песнь урожая» смолкла, хотя в ушах эль-Рами, казалось, еще звучали отголоски этой мелодии – словно аромат, оставшийся от пронесенных мимо цветов. И с этим смутным ощущением он вслушивался в глубокое безмолвие. Эль-Рами стоял, устремив пристальный взор на закрытую дверь напротив. Дверь, которая, если бы ее сняли с петель и выставили в музее, могла бы получить первое место за совершенство росписи. Художник превратил дверное полотно в изящную шпалеру, увитую бледными розами и пурпурными страстоцветами. На верхней половине, среди цветов, сидел купидон, задумчиво прижимающий бутон к пухлым губам, а под ним, распростершись в отчаянии на изогнутой ветви, его брат-близнец оплакивал, словно ребенок, печальную судьбу мертвой бабочки, которая лежала на его пухлой розовой ладошке. Эль-Рами так долго и пристально смотрел на чудесную картину, что можно было подумать, будто он видит ее впервые и от восхищения не в силах оторвать глаз, однако на самом деле он едва ли ее замечал. Мысль эль-Рами проникала за пределы нарисованных подобий прекрасного, и, как и в случае с его младшим братом Феразом, безмолвный призыв в самом скором времени был услышан. В замке повернулся ключ, дверь распахнулась, и на пороге возникла высокая пожилая женщина: со смуглой морщинистой кожей и черными глазами, некрасивая, но при этом величественная.

– Входи, эль-Рами! – негромким скрипучим голосом произнесла она. – Час уже поздний, но разве ночное время когда-нибудь останавливало твою непреклонную волю? Клянусь Богом, как же тяжело, что мне редко доводится провести ночь в покое!

Эль-Рами равнодушно улыбнулся, однако ничего не ответил, ибо спорить с Заробой, которая была совершенно глуха, не имело смысла. Старуха провела эль-Рами в небольшую прихожую, где из мебели имелись лишь стол и стул, а одна стена была целиком занавешена великолепной портьерой из пурпурного бархата с золотой каймой. На столе лежала грифельная дощечка и кусок мела, которые эль-Рами тотчас взял в руки.

«Были ли сегодня какие-нибудь изменения?» – вывел он.

Зароба прочла написанные на доске слова:

– Нет.

«Она не двигалась?»

– Даже пальцем не пошевелила.

Эль-Рами помедлил, не выпуская мела, а потом написал: «Ты не в духе. На тебя опять нашло мрачное настроение».

Глаза Заробы сверкнули, и она воздела тощие руки в гневном жесте.

– Мрачное настроение! Да! – почти вскричала она. – Даже если так, что тебе до моего настроения, эль-Рами? Я для тебя ничто, рабыня – разве нет? Что значат мысли глупой старухи, которая сгорбилась от прожитых лет и стоит у темных врат могилы, для того, кто возомнил себя воплощением мудрости? Какое дело до чувств жалкого существа из смертной плоти и крови самовлюбленному богу, бросившему вызов самой Природе, – эль-Рами Зараносу! – горько засмеялась Зароба. – Не обращайте на меня внимания, великий Повелитель незримых судеб! Властелин мыслей человеческих! Не обращайте внимания на «мрачное настроение» Заробы, как вы его называете! У Заробы нет крыльев, чтобы парить, она стара и немощна, и сердце ее болит от тяжести непролитых слез. Она бы довольствовалась этой простой землей, по которой ступала бы без страха. Она бы радовалась простым вещам. Но ей в этом отказано, и ее участь подобна участи многих достойных женщин – сидеть в одиночестве среди пепла минувших дней и чувствовать себя покинутой!

Старуха таким же резким движением опустила руки. Эль-Рами окинул ее слегка насмешливым взглядом и снова написал на дощечке: «Мне казалось, тебе нравится твоя обязанность?»

Зароба прочла вопрос и гордо выпрямилась, исполненная такого же достоинства, как и сам эль-Рами.

– Разве можно полюбить статую? – требовательно спросила она. – Стану ли я ласкать картину? Стану ли покрывать слезами или поцелуями ничтожное подобие жизни, которое не живо? Стану ли гладить руку, которая никогда не ответит на мое прикосновение? Любовь! Любовь живет в моем сердце, да! Словно огонь, запертый в гробнице. Но ключ от нее в твоих руках, эль-Рами, а огонь без воздуха угасает.

Он пожал плечами и отложил мелок, не написав больше ни слова. Шагнув к пурпурной портьере, которой была задрапирована одна из стен комнаты, эль-Рами сделал повелительный жест рукой. Зароба тотчас механически повиновалась, потянула за маленький блок, и ткань, висевшая многочисленными мягкими складками, бесшумно раздвинулась в стороны, открыв взору помещение столь удивительное, полное такого изысканного очарования, что в первый миг оно могло бы показаться призрачным видением.