Мария Корелли – Душа Лилит (страница 1)

Мария Корелли

Душа Лилит

Mariа Corelli

The Soul of Lilith

1892

Перевод с английского Ольги Акопян

Литературный редактор Марина Стрепетова

© Акопян О., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Нечеловечью кровь струили ее вены,

Но облик был ей дан прелестной девы.

Предисловие

Изложенная ниже история не претендует на то, чтобы считаться «романом» в общепринятом смысле слова. Это лишь описание необычайного и дерзкого эксперимента, имевшего место в действительности, которое предлагается вниманию тех, кто питает интерес к незримым «возможностям» Иного мира. Перед вами эпизод из жизни человека, добровольно пожертвовавшего всей мирской славой ради выдающейся попытки доказать очевидно Недоказуемое.

I

Театр был полон – от партера до самых верхних ярусов; огни приглушили, дабы как следует выделить сцену, и зрители, теснившиеся в партере, амфитеатре и на всех балконах вплоть до галерки, с интересом или равнодушно (в зависимости от того, что наиболее соответствовало их нраву и воспитанию) внимали самому известному монологу Гамлета «Быть или не быть». В тот вечер публике впервые представили новую постановку вечно непостижимой пьесы Шекспира. Главную роль исполнял поистине великий актер (хоть критиканы и не желали этого признавать) – он переосмыслил странный и сложный внутренний мир датчанина так, что даже безразличная, обыкновенно полная апатии публика в партере, без сомнения, пересмотревшая «Гамлета» сотню раз, тотчас пробудилась от привычной дремоты и взглянула на сцену с некоторым вниманием. Знакомые строки звучали медленно, с глубокой, вдумчивой интонацией, какую нечасто встретишь в современном театре. Этот новый Гамлет мастерски владел языком тела; вместо ходьбы по сцене, а точнее, расхаживания с напыщенным видом во время произнесения монолога, он молча сел и на мгновение будто погрузился в раздумья, а затем, не меняя позы, заговорил. И чем ярче сияла торжественная красота бессмертных строк, тем больше проникновенности чувствовалось в его голосе.

«…Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят? Вот в чем разгадка…»[2]

В зале воцарилась полная тишина. В этот краткий миг, до того как актер успел продолжить монолог, в зрительный зал бесшумно вошел мужчина и уселся на свободное кресло во втором ряду партера. В сторону этого господина инстинктивно повернулись несколько голов, но окружающий полумрак не позволял различить его черты, а зазвучавший голос Гамлета вновь приковал к себе всеобщее внимание.

«…Кто бы согласился, Кряхтя, под ношей жизненной плестись, Когда бы неизвестность после смерти, Боязнь страны, откуда ни один Не возвращался, не склоняла воли Мириться лучше со знакомым злом, Чем бегством к незнакомому стремиться! Так всех нас в трусов превращает мысль, И вянет, как цветок, решимость наша В бесплодье умственного тупика, Так погибают замыслы с размахом, В начале обещавшие успех, От долгих отлагательств».

Далее последовал душераздирающий диалог с Офелией, который от начала до конца был сыгран с такой замечательной силой и чувством, что вызвал настоящий шквал аплодисментов. Но вот опустился занавес, вспыхнул свет, снова заиграл оркестр, и пытливые взгляды вновь обратились к недавно появившемуся в партере господину, который бесшумно возник посреди великого философского монолога. Тотчас выяснилось, что это персона, весьма достойная внимания, и незнакомца принялись рассматривать, хотя, казалось, он и не подозревал, какое возбуждает любопытство. И все же выглядел этот господин столь необыкновенно, что даже вызвал некоторый интерес у лондонских модников, видавших самых эксцентричных личностей – мужчин и женщин, эстетов и обывателей. Внешность и манера держаться так явно отличала его от простого люда, что громкий шепот непосредственной юной американки: «Я бы отдала все на свете, лишь бы узнать, кто этот мужчина!» – был почти простителен, учитывая обстоятельства. Кожа у незнакомца была смуглая, как у мулата, но гладкая, а сквозь ее оливковый тон проступал здоровый румянец, сообщаемый теплой кровью. Черные глаза его едва виднелись из-под невероятно длинных и густых темных ресниц. Изящный, слегка презрительный изгиб верхней губы отчасти скрывали черные усы; но если лицо этого господина отличалось темными и черными цветами, то копна волос, росших у него, по всей видимости, в необычайном изобилии, была совершенно белая. Да не просто серебристо-белая, а чисто белая, словно мытая шерсть или только что выпавший снег. Глядя на этого господина, нельзя было определить, молод он или стар – ибо, хоть на лице его не виднелось ни морщин, ни иных разрушительных следов неумолимого Времени, черты его несли на себе печать такой суровой и глубокой сосредоточенности, каковой едва ли обладают те, кто еще не расстался с юностью. Впрочем, казалось, до старости ему весьма далеко – а потому, в силу всего упомянутого, господин этот являл собой загадку и для сидевших рядом в партере, и для некоторых красавиц в ложах, которые рассматривали его в бинокли так неприкрыто, что он мог бы смутиться, если бы взглянул наверх. Но незнакомец не глядел наверх; откинувшись на спинку кресла, он внимательно изучал программу спектакля, но полуприкрытые веки и вялые взмахи ресниц придавали его лицу сонное выражение. Непосредственной юной американке было уж не до «Гамлета» – она настолько увлеклась разглядыванием этого господина, что не слышала возмущенного шепота своей благопристойной матери, сидевшей рядом. Наконец, словно почувствовав пристальный взгляд или досадуя на него, незнакомец поднял глаза и посмотрел прямо на американку. Она невольно отпрянула назад и потупила взор. За всю свою беззаботную и праздную короткую жизнь она не видела таких горящих, сверкающих, угольно-черных глаз – от этого взгляда у девушки, как она впоследствии уверяла, «по коже побежали мурашки». Американка вздрогнула, плотнее запахнула атласную накидку и больше на незнакомца не смотрела. Вскоре и он отвернулся от нее и обратил свой взор на сцену, где разворачивался знаменитый эпизод «Гамлета» с театральным представлением, ставший для главного актера полным триумфом. Когда занавес вновь опустился, сидевший в третьем ряду партера красивый молодой человек с внешностью светского бездельника потянулся вперед и тронул седовласого господина за плечо:

– Мой дорогой эль-Рами! Вы здесь? В театре? Но как? Я и не подозревал, что вы способны предаваться такому легкомысленному занятию.

– Вы находите «Гамлета» легкомысленным?

Седой господин поднялся для приветствия. Он оказался среднего роста, однако благодаря необычайно величественной осанке выглядел выше, чем был на самом деле.

– Вовсе нет! – Молодой человек широко зевнул. – Честно говоря, я нахожу его нестерпимо скучным.

– Неужели? – слегка улыбнулся господин, к которому обратились как к эль-Рами. – Ну разумеется, вы придерживаетесь взглядов своего поколения. Вы, несомненно, предпочли бы бурлеск?

– Сказать по чести, да! И сейчас, задумавшись об этом, даже не знаю, зачем я сюда пришел. Я намеревался заглянуть в «Эмпайр» – там дают новое представление, – но приятель в клубе вручил мне билет сюда, заявил, что сегодня премьера и все такое прочее…

– Так уж распорядилась за вас судьба, – размеренно проговорил эль-Рами. – И вместо того, чтобы любоваться в «Эмпайр» на хорошеньких полуголых девиц, вы оказываетесь здесь и не можете взять в толк, почему, черт возьми, Гамлет, принц датский, не нашел ничего лучше, чем выслушивать призрака своего отца! Так и есть! Но вы очутились тут не напрасно, друг мой. – И он добавил доверительным шепотом: – Взгляните! Вон там, присмотритесь к ней хорошенько, сидит ваша будущая супруга.

Едва заметным кивком головы эль-Рами указал на ту самую американку и продолжил:

– Да, прелестное создание с темными локонами, в розовом наряде. Вы с ней не знакомы? Разумеется, нет. Скоро познакомитесь. Ее вам представят сегодня же вечером, до того, как вы покинете театр. Не изумляйтесь, в ней нет ничего сверхъестественного, уверяю вас! Это всего лишь мисс Честер, единственная дочь Джебеза Честера, новоявленного миллионера из Нью-Йорка. Очаровательно невежественная, восхитительно бестолковая, но сказочно богатая юная особа. Не пройдет и месяца, как вы сделаете ей предложение, и вам ответят согласием. Отличная партия для вас, Воган: все ваши долги будут уплачены, а все затруднения улажены с помощью доверенных евреев-кредиторов. Ничего лучше и быть не может, право слово! И запомните, первым поздравляю вас я!

Седой господин говорил быстро и уверенно, с непринужденной улыбкой, а молодой человек таращился на него с изумлением и почти со страхом.

– Боже милостивый, эль-Рами! – взволнованно пробормотал Воган. – Это уже слишком. Весьма занимательно разыгрывать из себя пророка, но всему есть предел.

– Прошу прощения! – Эль-Рами сел в кресло. – Спектакль продолжается. Как бы нестерпимо скучен ни был «Гамлет», мы обязаны уделить ему толику внимания.

С трудом изобразив в ответ беспечную улыбку, Воган вяло опустился в кресло, но вид у него был раздосадованный и озадаченный. Он переводил взгляд с седого затылка эль-Рами на едва видимый профиль дочки американского миллионера, которую ему так хладнокровно и уверенно прочили в жены.