Мария Кириллова – Образ отечественной древности: от мифа к науке (страница 3)
Интерес к истории сформировался у меня под влиянием семьи, в особенности рассказов прабабушки, Прасковьи Семеновны Подтетеневой (1910–1999), и дедушки, Николая Дмитриевича Рыжикова (1928–2005); их памяти я хотела бы посвятить эту книгу. Без Светланы Павловны и Тамары Николаевны Рыжиковых, моих бабушки и мамы, этот интерес едва ли бы реализовался в нынешнем виде; благодарю их за постоянную поддержку во всех моих начинаниях. Сергей Коваль принимал в моей работе самое деятельное участие, постоянно обсуждая, читая и редактируя, проявив себя как настоящий «соавтор» в науке и по жизни.
Разумеется, за все возможные ошибки и иные несовершенства этой книги несет ответственность только ее автор.
I. Дореволюционные и раннесоветские древности
Глава 1. Откуда есть пошла «древнейшая история»?
Разговор о написании «древнейшей истории» следует начать с того, как «древнейшие времена» появились в повествованиях, посвященных отечественной истории. Как уже отмечалось во введении, изучение сюжетов «древнейшей истории» в современной науке относится к разным дисциплинам, однако сама формулировка отсылает к отечественной истории. История СССР не могла не заимствовать у истории России нарративные стратегии и отдельные сюжеты, к числу которых и относятся «древнейшие времена». Поиск точки отсчета, с которой в русской истории появились «древнейшие времена», ведет к истокам российского историописания. В этой главе будет предпринят довольно краткий обзор истории «древнейших времен» в отечественной историографии.
С античной историей в Древней Руси знакомятся по мере распространения письменности и христианства. Интерес к античной культуре не стоит переоценивать, поскольку это была культура языческая, «нечестивая», тем не менее ее элементы регулярно проникали на Русь вместе с византийским культурным влиянием[17]. В частности, о событиях античной истории можно было узнать из византийских хроник[18], а также и других переводных сочинений. Эти материалы использовались для составления хронографов, принципы изложения в которых также были ориентированы на византийские образцы[19]. Не углубляясь в проблему жанров древнерусских историографических сочинений, поясним, что по типу повествования в них можно выделить сочинения хронографического типа, нацеленные на рассмотрение преимущественно мировой истории, т. е. последовательно библейской, древней и византийской, палейные, ориентированные именно на библейскую историю, а также сочинения летописного типа, которые предполагали погодное изложение событий истории древнерусской[20]. Несмотря на эти различия текстов разных жанров, в целом средневековому христианскому историописанию, в том числе древнерусскому, была свойственна «наднациональность», универсализм[21], причем представление о единстве исторического процесса не противоречило появлению локальных историй. Всемирная и локальная история не были изолированы друг от друга: «с точки зрения средневекового историографа, история была одна, и она была всемирной», и даже самое провинциальное историческое сочинение расценивалось как часть мировой истории[22]. Хронографические сочинения, как правило, доходят до крещения Владимиром Руси[23], а первая русская летопись «Повесть временных лет», как известно, начинается с Ноя и его детей.
Новые требования к исторической литературе появляются в раннее Новое время. Их обусловило образование централизованных государств, начало формирования модерных наций и, как следствие, потребность в создании идеологических конструкций, которые бы обосновывали их существование[24]. Эти изменения происходят на фоне культурных инноваций эпохи Ренессанса; среди них – издание сочинений античных авторов, развитие филологической критики, как следствие, распространение сведений об античной истории, а также постепенная секуляризация историописания[25]. Античную литературу издавали, читали и переводили, поэтому неудивительно, что при слабом развитии археологии и недостаточной изученности средневековых источников она сохраняла значение как источник о «древнейшей истории» наций, формировавшихся в это время. Наряду с доминированием Античности в европейской культуре и образовании сохранится и пост-средневековое всемирно-историческое единство, которое позже распадется из-за появления концепций, ориентированных на историю отдельных народов.
Отметим несколько важных факторов, повлиявших на российское историописание Нового времени. Во-первых, политическое объединение русских земель, важный этап которого пришелся на правление Ивана III, потребовало создания общерусских исторических концепций. Во-вторых, при нем же было покончено с зависимостью от Орды и расширились внешнеполитические связи. Появилась потребность рассказать о себе другим странам, причем в понятных для них категориях, поэтому в формирование исторических нарративов на протяжении всего допетровского периода были активно вовлечены дипломатические чиновники: так, Посольский приказ XVII в. можно воспринимать как своеобразный культурный центр, где переводились иностранные и создавались русские исторические сочинения[26]. В случае с западноевропейскими государствами диалог упрощали апелляции к античности. Однако степень осведомленности о ней и на этом этапе также не стоит переоценивать, хотя брак Ивана III с Софьей Палеолог, безусловно, способствовал лучшему знакомству с культурой Византии и ренессансной Италии. Так, ок. 1491 г. Дмитрием Герасимовым на русский язык была переведена
В русском историописании эпохи позднего Средневековья – раннего Нового времени прослеживаются две стратегии, с помощью которых можно было описать место Руси во всемирной истории; в них обеих так или иначе были задействованы сюжеты из истории древности. Первая стратегия – династическая, и ее можно считать результатом развития древнерусской исторической мысли. Ее разработка начинается с выстраивания в исторических сочинениях генеалогической связи между московскими князьями и Киевской Русью, которая очевидна сейчас, но в то время нуждалась в дополнительном проговаривании. Пример текста, в котором обосновывается происхождение Русского государства от Киевской Руси – внелетописная статья «А се князи русстии», наиболее ранний известный список которой датируется серединой XV в.[28] На следующем этапе будет проведена линия к античному и библейскому прошлому, к потомкам Ноя; хотя этот сюжет был известен, династических связей между древней историей и династией московских князей не устанавливалось. Так, в «Сказании о князьях Владимирских» (XVI в.) повествование идет от библейской истории к античной, через Александра Македонского и Птолемеев к Августу, а от него к мифическому Прусу, среди потомков которого был Рюрик[29]. Впервые в древнерусской литературе легенда о происхождении московских князей от брата Августа встречается в «Послании о Мономаховом венце» Спиридона-Саввы[30], и эта идея вскоре получает широкое распространение. К происхождению от Августа Иван Грозный апеллирует в переписке с Юханом III[31]. Теория о происхождении Рюриковичей от Августа надолго сохранит актуальность: так, еще в 1669 г. дьяк Федор Грибоедов (прапрадед автора «Горя от ума») обосновывал ее в «Истории о царях и великих князьях земли Русской». Однако отметим, что эту идею критиковали уже в 1670-е гг.[32] С начала XVIII в. она начнет отмирать: одной из причин тому были участившиеся контакты со странами, где о таком происхождении правящей династии не слышали.
Другой подход к сведениям античных авторов можно условно назвать географическим. Он в большей степени сформировался под внешним влиянием. Античные названия «Скифия» и «Сарматия» издревле использовались в качестве географических обозначений. Так делали византийские авторы, и на Древней Руси эта традиция была отмечена еще в «Повести временных лет»[33]. Эти названия использовались и на средневековых европейских картах: так, на основании сведений Клавдия Птолемея, северо-восток Евразии был поделен на Сарматию на западе и Скифию на востоке, и такое районирование сохранялось в исторических атласах и в начале XIX в.[34] На этом основании можно было попытаться поискать своих предков среди древних народов, описанных античными авторами. Такое направление развивалось в соседней Речи Посполитой, где происходили схожие с российскими общественно-политические процессы. В случае Речи Посполитой важную роль играла принадлежность к латинскому Западу и, как следствие, более быстрое знакомство с памятниками античной литературы, а также с ренессансными историческими и географическими сочинениями. Итогом этих поисков стало появление «сарматизма» – этногенетического мифа, согласно которому происхождение от сарматов приписывалось полякам, а в некоторых версиях – даже всем славянам. Впервые сарматы и поляки были сопоставлены в сочинении «Анналы, или хроники великих королей Польши» (1455–1480) Яна Длугоша. В сочинении Длугоша это отождествление обусловлено в первую очередь географически[35]. По наблюдениям В. А. Якубского, исторические произведения, пронизанные идеей сарматизма, сочувственно воспринимались у других славянских народов в силу, во-первых, антизападного пафоса этой идеологии, и, во-вторых, поскольку «сарматизм» по-своему выражал идею славянского единства[36]. Идея общего происхождения от сарматов была направлена в том числе и на консолидацию славянского населения Речи Посполитой[37]. «Сарматизм», впрочем, был довольно гибким сюжетом. Так, на фоне удачной войны с Московским царством выходит книга Матвея Меховского «Трактат о двух Сарматиях, Европейской и Азиатской» (1517). В нем используется деление Сарматии на Азиатскую и Европейскую, восходящее к Клавдию Птолемею, и формируется образ «Азиатской Сарматии» – Татарии. Жители Москвы и подвластных ей земель отождествляются со скифами, которых сарматы завоевали. Таким образом, для поляков апелляция к происхождению от сарматов имела значение и для претензий на территории, включаемые в Сарматию, а Русь, напротив, следовало представить в менее выгодном свете[38]. Однако контакты между славянскими народами привели к тому, что опыт польских историографических конструкций повлиял и на отечественную историографию, а наиболее «удачные» из них были заимствованы и адаптированы под российские реалии.