Мария Кириллова – Образ отечественной древности: от мифа к науке (страница 5)
М. В. Ломоносов занялся историей под впечатлением от не устроившего его содержательно сочинения Миллера, в котором «россияне», прежде всего «варяги-россы» лишались славного древнего прошлого. В сочинении «Древняя российская история» он также обратился к этногенезу восточных славян. Он видит предков славян в венедах и ищет родства с другими упомянутыми древними народами, в частности, алазонами: «Амазоны, или алазоны, славенский народ, по-гречески значат самохвалов; видно, что сие имя есть перевод славян, то есть славящихся, со славенского на греческий»[71], алазоны, в свою очередь, родственны сарматам. «Варяги-россы» происходят от «россоланов» (роксоланов) античных авторов[72]. Последовательная картина «древнейшей истории» была также представлена Ломоносовым в книге «Краткий российский летописец». Согласно ей, амазоны и сарматы происходят от мидян, сарматы античных источников – это славяне, в то время как скифы – это чудь[73]. По наблюдениям А. С. Мыльникова, в своих этногенетических построениях Ломоносов был склонен доверять традиционным представлениям, которые отвергались уже Татищевым; по мере занятия русской историей его подход к источникам становился все более критическим[74]. В пользу справедливости этого суждения говорит история публикации «Древней российской истории» Ломоносова. Первый вариант этой книги был закончен Ломоносовым к середине 1758 г., тогда же были отпечатаны первые три листа книги. Однако в 1759 г. Ломоносов забрал рукопись из типографии, поскольку планировал дорабатывать и перерабатывать этот материал. В результате книга оказалась издана только после смерти Ломоносова. Примечательно, что найденные в РГАДА листы «Древней российской истории» 1758 г. принадлежали, скорее всего, Г. Ф. Миллеру[75]. В целом и Татищев, и Ломоносов используют сведения античных авторов как источники о происхождении славян, которые к тому же делают «древнейшую историю» в полном смысле слова «древнейшей», а кроме того, позволяют показать место России в мировой истории.
Немецкие ученые, сторонники норманизма, изучали отдельные вопросы древнейшего прошлого, но не создали целостного описания российской истории (хотя и предлагали проекты исследований, которые высоко оценивают современные историки). Они пользуются репутацией профессиональных ученых, чьи выводы были более фундированными. Тем не менее мы увидим, что для них, как и для Ломоносова, искать в древних народах предков современных было допустимо.
Г. З. Байер был в числе первых специалистов, приглашенных в Петербургскую Академию наук. Заключая в 1725 г. контракт с Академией наук, он избрал занятия древностью и восточные языки[76]. В России Байер увлекся синологией, занимался исследованием монгольской и маньчжурской литературы. Среди очевидных препятствий при исследовании истории России для Байера были незнание русского языка и необходимость прибегать к помощи переводчиков. Зная древние языки, он, на основании нарративных источников, обратился к истории народов, живших на территории России в древности. Отдельные сочинения Байера были посвящены скифам, киммерийцам, гипербореям[77]. Он широко использовал данные античной традиции в сочинении «Краткое описание случаев, касающихся Азова от создания сего города до возвращения оного под Российскую державу» (1734). Заслугой Байера считается знакомство читающей публики с новыми методами исторической науки, однако его занятия историей России означали разработку сведений античных авторов о народах, проживавших на ее территории.
Если говорить о «древнейшей истории» в научных построениях Миллера, то одним из наиболее критикуемых мест в его диссертации «О происхождении народа и имени российского…» был его отказ связывать происхождение россиян с упоминаемыми в Античности народами. Показателен фрагмент, посвященный роксоланам: «К доказательству происхождения Россиян от Роксолан не довольно одно имян сходство, не довольно и того, что в первых после рождества Христова веках Роксоланских народ в Российских жил пределах; надлежит паче то показать, как Роксоланское имя в Российское переменилось; утверждать надлежит достоверными из истории свидетельствами переселение Роксолан из южных мест к северу; и объяснить, какой народ Роксолане были и каким языком говорили»[78]. Про Скифию и Сарматию Миллер справедливо утверждает, что они представляют собой географические наименования, и на этом основании нельзя полагать, что россияне произошли от скифов и сарматов[79]. Однако в своих работах 1760–1770-х гг. Миллер начал сближаться в своих позициях с Ломоносовым: так, он признал, что предками варяжской руси были мигрировавшие к Балтийскому морю роксоланы, которых он, правда, считал готами[80]. В сочинении «О народах, населявших Россию в древности» Миллер посвятил отдельные главы скифам, сарматам, гипербореям и другим народам, которые упоминают античные авторы. Завершая обзор сведений о скифах, он пишет: «Далин вывел начало шведской своей истории из скифской, что самое могли б сделать и прочие от скифов произшедшие народы, если бы они столь далеко в древность заглянуть хотели; но нерадение в том было бы меньше всех для россиян простительно, для того, что столь многие скифские народы имели жительство свое в границах российских»[81]. Получается, что для Миллера доказательство происхождения современного ему населения России от скифов – вопрос времени и наличия соответствующего исследования. Он указывает на попытки исследователей других стран присвоить историю древних народов, например, гиперборейцев: «Если сие почитается за честь, то все климаты в России и наконец особливо лапландцы могут принять в том участие», правда, к идентификации гипербореев, амазонов, «людеядцев» (андрофагов) и прочих упомянутых Геродотом северных жителей Миллер относится критически, чего нельзя сказать, например, о готах, которые «суть самые славные скифские народы»[82].
Таким образом, несмотря на отличия в позициях по «норманнскому вопросу», все стороны «норманнской дискуссии» спокойно относились к использованию сведений античных авторов для реконструкции «древнейшей истории» России. Они несколько различались степенью доверия к источникам, могли не соглашаться между собой по частным вопросам, однако для наличия более принципиальных расхождений требовались другие методологические установки.
Поворот, произошедший в методах гуманитарных исследований, станет особенно очевидным в начале XIX в. Исследователи уже отмечали бросающееся в глаза отличие «историй» XVIII в. и «Истории государства Российского…» Н. М. Карамзина. К причинам этого относят переход к «бездушному национализму»[83], характерному для историописания XIX в. В самом деле, «История…» Карамзина обладала патриотическим пафосом, но по этому критерию она не выдерживает сравнения с «историями» XIX в., а самого Карамзина сложно назвать «националистом» в том понимании, которое это слово приобретет в следующем столетии. В контексте нашей темы важно подчеркнуть другое: между российской исторической наукой начала и конца XVIII в. – колоссальная разница; преувеличения и модернизация постепенно уходят (хотя определенная литературность и пафос остаются), а продолжавшееся на протяжении этого века изучение летописей, лингвистических, археологических и этнографических памятников существенно повышает требования к историческим реконструкциям[84]. С этой точки зрения определение А. С. Пушкина «первый наш историк и последний летописец» как нельзя лучше характеризует положение Карамзина между двумя эпохами в историографии.
«История…» Карамзина начинается с главы, посвященной истории народов России в древности. Она написана на основании нарративных, хотя и многочисленных источников[85], – это неудивительно, поскольку систематические раскопки на территории Северного Причерноморья были еще впереди[86]. Карамзин использовал доступные ему сведения Гомера, Геродота, Диодора Сицилийского, Плиния, Страбона и других авторов для создания картины, предшествовавшей заселению Восточно-Европейской равнины славянами: сначала мифические сведения о догреческом населении Причерноморья, затем краткое описание греческой колонизации, местных кочевых народов (прежде всего скифов), Боспорского царства и этнической истории начала новой эры, предшествующей Великому переселению народов. Заканчивается первая глава расселением славян в ходе Великого переселения народов. Обозначено, хотя и очень кратко, римское присутствие в регионе. Это описание следует считать первым наиболее приближенным к научному в современном понимании: Карамзин задействует широкий круг античных и раннесредневековых авторов, достаточно аккуратно обращаясь с их сведениями. Пользуется он и исследованиями по истории Античности: в числе прочих он цитирует «Историю упадка и разрушения Римской империи» Э. Гиббона. По всей видимости, Карамзин нередко ориентировался на структуру работы Гиббона и используемые им приемы[87]. Некоторые предположения Карамзин, очевидно, делал сам: так, он предполагает родство киммерийцев и кимвров, а геродотовскому свидетельству о грифах, стерегущих золото (Her. IV. 13: 27), он пытается найти рациональное объяснение: «Сии баснословные грифы кажутся отчасти историческою истиною, и заставляют думать, что драгоценные рудники южной Сибири были издревле знаемы»[88]