Мария Кириллова – Образ отечественной древности: от мифа к науке (страница 1)

Мария Кириллова

Образ отечественной древности. От мифа к науке

DOI: 10.63952/4112.2025.71.91.001

Рецензенты: д.и.н. И. А. Ладынин (МГУ), к.и.н. О. В. Метель (РГГУ).

Отв. редактор: к.и.н. Е. В. Ляпустина.

В оформлении обложки использовано: Навершие золотого гребня из кургана Солоха (IV в. до н. э.)

© М. Н. Кириллова, 2025

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2025

Введение

«История – это область, в которой никогда нельзя начать с самого начала»

«Что было в начале истории? – Древний мир!»[2]

«Александр Македонский побывал в пределах нашего Союза»

В период древнего мира на территории нашей страны существовали как островки античной цивилизации, например, греческие колонии Северного Причерноморья, так и местные культуры. Связаны ли эти сюжеты с историей России? Если мы обратимся к современным учебным пособиям и обобщающим трудам, то увидим, что общепринятого ответа на этот вопрос в историографии не существует. Так, изложение российской истории часто начинают с описания более позднего времени, сосредоточиваясь на этногенезе восточных славян (сюжете, который значительно проще связать с последующим образованием Древнерусского государства) и не углубляясь в рассказы о скифах и греческих полисах[4]. В то же время есть и другое решение этого вопроса: в учебниках можно встретить главы и разделы «Народы и древнейшие государства на территории нашей страны»[5], «Древнейший период в истории нашей страны»[6], «Древнейшие народы на территории России»[7]. Эти разделы, как правило, посвящены дославянскому населению территорий России и включают сюжеты из истории древности.

Такой подход наследует традиции, заложенной в 1930-е гг. В это время формировалась новая концепция отечественной и всемирной истории. Она была основана на марксистских идеях и отвечала актуальным идеологическим потребностям; ее планировалось отразить в научно-популярных изданиях – многотомниках «Всемирная история» и «История СССР», а также в «стабильных» учебниках для вузов и школ, подготовленных сотрудниками Института истории АН СССР. В наши дни изучение вышеописанных процессов позволило отойти от упрощенных представлений о них, выявить сложность взаимодействия научного сообщества и власти, пестроту научных поисков 1920-х – начала 1930-х гг. и вклад отдельных, порою забытых исследователей.

Наше внимание привлекла та роль, которую в рамках концепции истории СССР играл ее начальный период – протяженный по времени и содержательно разнообразный. Так, первым томом в многотомной «Истории СССР» должен был стать том, посвященный «Истории СССР с древнейших времен до образования Древнерусского государства», первая часть учебника для вузов называлась «История СССР с древнейших времен до конца XVIII века». В программе лекций этот период попросту обозначен «Древнейшая история СССР»[8]. Основным сюжетом «древнейшей истории» были греческие полисы Причерноморья, их кочевое окружение (в особенности скифы), государство Урарту, сюжеты древней истории Средней Азии.

Если мы зададимся вопросом, откуда в вышеуказанных контекстах появляется прилагательное «древнейший», то нам придется обратиться не просто к дореволюционной историографии, но к совсем ранним этапам развития исторической мысли. Наличие «древнейших времен» отличает именно историографию отечественной истории, ведь в периодизации всеобщей истории нет «древнейшей» – есть древняя. Указание на «древнейший период» формирует представление о неких «стародавних временах», которые выступают, однако, как нечто единое. В ходе развития историографии отечественной истории в «древнейшие времена» с разными целями включались те или иные сюжеты: так, если до революции акцент делался на античных древностях Причерноморья, то в 1930-е гг. в «древнейшие времена», во-первых, были вписаны древности Закавказья и Средней Азии, а во-вторых, рассказ об этих сюжетах приобрел другие цели и тональность, которые отвечали идеологическим запросам, свойственным тому времени.

Таким образом, данная книга стремится ответить на вопрос о причинах и целях появления «древнейшей истории» в общих работах по истории России и СССР. В центре повествования будут находиться историографические поиски 1930-х гг., не в последнюю очередь в силу их значения для последующего развития отечественной науки. Мы попытаемся выяснить, откуда происходит представление о неких «древнейших временах», какие подходы к их освещению сложились в дореволюционной и раннесоветской историографии, в каких обстоятельствах в 1930-е гг. они были включены в историю СССР, кем и с каких методологических позиций они изучались, с какими сложностями сталкивались авторы, которые формировали из этих разнообразных сюжетов некое смысловое единство, и, в конце концов, каким получился образ отечественной древности и справился ли он с возложенными на него ожиданиями.

В этой книге мы не претендуем на всестороннее освещение истории изучения отечественной древности, поскольку, во-первых, на современном этапе связанными с ней проблемами занимается ряд дисциплин, каждая из которых имеет собственную историю, а во-вторых, потому что эти истории уже во многом исследовались[9]. К изучению сюжетов «древнейшей истории» обращались и обращаются археологи и историки древности; среди последних и антиковеды, и историки Древнего Востока (во всем многообразии, которое скрывает понятие «Восток»[10]). С этими проблемами связаны этнология и лингвистика, а также славяноведение – точнее, его разделы, посвященные этногенезу славян. Однако история всех этих наук будет интересовать нас в той степени, в которой они влияли на образ отечественной древности, формируемый в историографии. Мы пользуемся понятием «образ» вслед за С. Б. Крихом, который определил его как «структурированное представление об исторической эпохе, соотнесенное с индивидуальным и общественным мировоззрением»[11]. Мы исходим из того, что творцами истории (как исторической науки) являются историки, те самые «носители индивидуального и общественного мировоззрения». Несмотря на стремление к объективности, им свойственна вовлеченность в предмет изучения, которая обусловлена в том числе их принадлежностью к разным социальным и этническим группам. Поэтому в этой книге много внимания будет уделено отдельным исследователям, деталям их биографии, интеллектуальной среде, в которой они формировались, условиям и обстоятельствам их работы над темой. Представляется, что этот аспект особенно важен, поскольку в 1930-е гг. в рамках крупных проектов между собой сотрудничали представители нескольких поколений историков[12], методологические установки которых различались не в последнюю очередь ввиду их жизненных обстоятельств.

Поскольку представления о связях древней истории и последующих периодов нередко изучают в контексте этногенетических мифов[13], мы также хотели бы подчеркнуть, чем отличается предмет нашего исследования и подход к его изучению. Этногенетические мифы обосновывают происхождение тех или иных современных народов от древних (обычно они игнорируют построения современной науки). Они рождаются в поисках самоидентификации – как правило, чтобы компенсировать какие-то сложные обстоятельства настоящего, сконструировав образ «золотого века», который некогда пережило то или иное сообщество. Деконструкция таких мифов сопряжена с утверждением, что определенные построения о прошлом являются необоснованными с точки зрения современной науки, но адепты мифа в их истинность верят.

Подобные построения, основанные на вере или на неотрефлексированных убеждениях, встречаются и в работах историков. И. М. Дьяконов отмечал, что «мифотворчество проникает и в самую науку, способствуя созданию непроверенных или не поддающихся проверке лженаучных теорий», называя такие мифы «третичными». По его наблюдению, «сфера непознанного все сужается, но трудность в том, что познанное учеными настолько обильно и сложно, что их аргументы и выводы трудно довести до понимания масс, и потому относительное невежество неспециалистов не всегда уменьшается с ходом развития науки»[14]. Мы рассматриваем место отечественных древностей не в этногенетических мифах, а в концепциях отечественной истории, создание которых преследовало другие цели. Отечественной истории свойственна сильная национально-государственная традиция, и «древнейшая история» играет в ней более многообразную роль, чем в случаях истории отдельных этносов. Однако в некоторых случаях этногенетические мифы будут влиять на освещение «древнейших времен», и здесь мы хотели бы дополнить размышления И. М. Дьяконова о том, почему это происходит. Научное мифотворчество создает непроверенные или не поддающиеся проверке теории; однако насколько это сознательный процесс? Многие глобальные историко-культурные явления не до конца отрефлексированы исследователями до сих пор (и едва ли процесс их осмысления когда-нибудь закончится), и еще сложнее обстояло дело в довоенной науке. Что же касается древней истории как таковой, то некоторые наши представления о древности появились на заре рождения науки – в эпоху раннего Нового времени, когда исторические построения были отмечены более существенным влиянием тех же этногенетических мифов, активно формировавшихся в то время в Европе. Зачастую устаревшие идеи, полученные в наследство от предыдущих поколений, продолжают существовать где-то на окраине научного знания, иногда «цепляя» отдельных ученых, специалистов в смежных областях и т. д. Понять, какие традиции в освещении «древнейшей истории» сформировались в отечественной историографии к 1930-м гг., как они были учтены и почему – основная цель этой книги. Мы будем анализировать их, опираясь не только на современные научные представления, но и учитывая, каков был уровень развития гуманитарных дисциплин в момент появления интересующих нас концепций.