Мария Ким – Тени указывают на север (страница 2)
Винт раскручивался все быстрее – автоматика отрабатывала цикл. На секунду ему показалось, что машина сейчас взлетит, но она как стояла, так и осталась стоять. Кабина мелко вибрировала, шум закладывал уши.
«За шум компенсацию по-хорошему получать надо. Где Зафар со своим барашком? Жрать охота…»
Частота вращения стала еще выше. Отключилось питание стартера. Михалыч, не открывая глаз, положил руку на выключатель генератора, запуская второй двигатель. Скорость вращения достигла предела. Шум заполнял пространство кабины, добирался до внутренностей, бил по барабанным перепонкам, проникал в мозг и гасил, гасил всю боль от воспоминаний прошлого.
«Я лечу. Неважно, что вертолет на земле, я лечу. Когда я умру, меня похоронят здесь. Попрошу Эдуарда, пусть мне на могилу поставит турбину или крыло от кукурузника – что найдет. Он, конечно, скажет, что я сошел с ума. Так все скажут. А я буду смотреть сверху и улыбаться. Пусть я никогда в жизни не летал. Я помогал взлетать другим».
– Михалыч! Ми-ха-лыч! – Эдуард стоял под винтом и размахивал верхними конечностями, привлекая внимание задремавшего сторожа.
– А? – Михалыч сфокусировался на рослой фигуре начальника.
– Гаси двигатели! …ал уже казенный керосин жечь!
Михалыч поспешно прервал запуск и вывалился из кабины.
– Ты что тут за представление устроил? Пол-аэродрома чуть ветром не снесло! Не мог холодной прокруткой ограничиться?
– Так ведь консервация, – пожал плечами Михалыч.
– А было бы что консервировать… – Эдуард махнул рукой, – тебя бы в спецназ порекомендовать. Как специалиста по светошумовым диверсиям.
– Ой, Михалыч! – Зафар выполз из сторожки и теперь отчаянно привлекал к себе внимание интенсивной жестикуляцией, – хорошо летел, в Москве слышно было! Завтра чиновникам такое шоу устроишь – респект тебе будет!
– Тебе лишь бы чиновников пугать, …л! – прикрикнул на него Эдуард, – Михалыч, заглушки на место и бегом к 26-му, с инструментами. И огнетушитель на всякий пожарный возьми!
Эдуард исчез так же неожиданно, как и появился.
Михалыч резко наклонился, чтобы поднять заглушку с земли, и в глазах у него потемнело. Не выпуская заглушки из рук, он аккуратно приземлился на траву и начал разглядывать просветы в пасмурном небе. Несмотря на тучи, оно казалось пронзительно чистым и тугим, как струна, и даже немножко звенело. Хотя, возможно, небо было и ни при чем, а звенело у Михалыча в ушах. Черная нитка журавлиной стаи потянулась к южному краю горизонта. Птицы летели нестройно, то разбиваясь на пары, то вытягиваясь в струну – наверное, это опоздавшие пытаются нагнать своих, подумал Михалыч. Ему вдруг захотелось вскочить, замахать руками, закричать что есть силы: «погодите, я с вами, возьмите меня с собой!». Сквозь стихающий звон до ушей доносились обрывки жаркого спора между начальником и Зафаром.
– Да что вы, мой дорогой, постоянно думаете на меня! Я честный человек, и знать не знаю, куда девается ваше имущество!
– Не мое имущество, Зафар, а государственное, понимаешь ты это?
– Как не понимать! Я одного не понимаю, на какую головную боль вам сдалось государственное имущество? Уж, наверное, такое мудрое правительство и без нашего участия позаботиться о своем обеспечении!
– Не смешно, Зафар! Завтра комиссия, а у нас 30 единиц парашютных комплектов не хватает! Учти, штрафы я вычту из твоей зарплаты!
– Так за что же! Эти парашюты я еще позавчера на просушку выложил, выхожу – а их ветром сдуло!
– Что, все тридцать комплектов?
– Веришь – нет, все как есть! Я за ними бросился, а они стропами махнули и все, как один, улетели – на юг!
«И их печальные голоса растаяли в вышине…»
–
Это же парашюты, а не журавли, Зафар! В общем, как хочешь, а чтобы завтра недосдачи не было.
– Да какой вопрос, начальник! В гаражах брезент возьму, нарежу сколько надо – самые лучшие парашюты: приземлишься, как гаечка, даже испугаться не успеешь!
Крик журавля напоминает смех младенца – тихий и переливчатый, и какой-то печальный. Крик журавля – это песня прощания. Это последняя колыбельная, из тех, что поют младенцам и умирающим. «Подождите, не улетайте!» Они вернутся, но листья уже будут другими.
– Михалыч, где тебя носит! Хватай инструменты и тащи сюда – левый движок накрылся!
Михалыч неспешно поднялся с травы и огляделся. Вокруг стояли самолеты – десятки нелетающих крылатых машин. Рассыпающиеся ржавые скелеты, они возвышались молчаливыми памятниками своему журавлиному прошлому, совсем по-птичьи растопырив крылья, и отчаянно не хотели умирать. Каким-то неведомым чувством пережитого времени Михалыч вдруг осознал, что люди стареют даже быстрее, чем вещи. Что, все, что останется от вещи – это горсть пепла и воспоминания о ней. А воспоминания о человеке всегда будут связаны с его внешностью и поступками – запомнится походка, морщины на лбу, добродушная улыбка или же вечно озабоченное выражение лица. Наш собственный неповторимый и неузнанный образ навсегда останется нашей тайной.
Человек стоял посреди взлетной полосы и смотрел на самолеты, а самолеты с мольбой смотрели на человека, раскинув крылья, и беспросветно и отчаянно хотели на юг. «Рано нам улетать, – сказал самолетам Михалыч, – не доросли еще».
Слева раздался оглушительный хлопок, со стороны Ми-26 отчетливо понесло дымом.
– Михалыч, твою мать! Бегом сюда, тащи огнетушитель!
Но Михалыча уже не было ни на взлетной полосе, ни на аэродроме, ни в нашем измерении. На месте, где стоял Михалыч, оседала пыль, создавая очень точную двухмерную проекцию Михалыча. Если бы пыль изучили физики-теоретики, они бы называли ее “квантовой тенью”. Совершенно непредсказуемым образом в соответствии с
***
Широкой аудитории хорошо известно, что в космическом вакууме не слышно звона колоколов, как бы набожные прихожане не желали, чтобы он достиг неба. Однако прокатившийся в пространстве радиосигнал можно было бы назвать похоронным звоном. В сущности это был последний радиосигнал, переданный цепью ретрансляторов с Земли. Последовавшая за ним тишина означала, что цивилизация Земли погибла. И немногочисленные свидетели этой заупокойной мессы один за другим начали просыпаться.
Корабль, для которого предназначались сигналы, носил символическое название “
Обращаясь к тебе, читатель, я буду называть тебя “
Я уже представился тебе, Ученик и Судья. На страницах этой книги я буду называть себя
Первой проснулась
Вторым был разбужен
В распоряжении Ученого были все научные инструменты Колыбели. Так как объем вычислений требовал много времени, Ученый мог дать задачу компьютеру и залечь в холодный сон до окончания вычислений. Что он и сделал.