Мария Ким – Тени указывают на север (страница 1)
Мария Ким
Тени указывают на север
Глава 1. Колыбель
Издалека раздался журавлиный крик – протяжный и печальный, как голос уходящего лета. Михалыч поднял голову и, прищурившись, вгляделся в зашторенное непогодой небо. Птичий клин медленно тянулся к горизонту. Журавли улетали на юг.
Михалыч тяжело вздохнул, покрепче перехватил метлу и принялся подметать взлетную полосу. На аэродроме было пустынно и как-то по-осеннему тихо. Ветер завывал в трубах заброшенного гаража, раскачивал скрипящие лопасти вертолетов и гонял по бетону окурки вперемежку с сухими листьями. Местами ржавые, местами просто грязные, самолеты стояли, по-птичьему растопырив крылья и, опустив носы, по всей видимости, тоже хотели на юг.
Ветер-озорник пронизывал до костей и с завидным упорством старался запихать в безразмерную Михалычеву бороду мокрую опавшую листву и прочий малоприятный мусор. Михалычу захотелось забиться в каптерку, прижаться к батарее с жестяной кружкой горячего чая и думать, думать, думать, позволяя мыслям беспорядочно кувыркаться в волнах осенней меланхолии. Обернувшись на маленький домик и загородившие его дремучие заросли, охваченные рябиновым пожаром, он с грустью вспомнил, что отопление в служебные помещения аэродрома так и не дали: может, экономили, а может, просто забыли, и погреться в каптерке не получится.
Сторож еще раз вздохнул и принялся подметать полосу в обратном направлении. Самолеты печально и немного завистливо смотрели ему в спину.
– Вы-то летать можете, – возразил им Михалыч, – а мне природой не дано. Нечему завидовать.
Конечно, самолеты тоже летать не могли, хотя движки были в порядке. Михалыч давно забыл, когда в последний раз с полосы поднимался хоть какой-нибудь летательный аппарат. Так и заржавеют, и никто даже не пожалеет и не вспомнит, вдруг подумал Михалыч. Нет, не летать им на этом свете. Если в другой жизни… Если только у самолетов бывает другая жизнь… Ведь должна же быть душа у тех, кто рожден для неба?
– Михалыч, дорогой, спичек не найдется? – к сторожу подбежал Зафар, суетливый и вездесущий таджик без определенного места жительства, – веришь, нет, зажигалку потерял, вот досада!
Зафар врал: не было у него никогда зажигалки, а спичками он предпочитал разживаться за счет окружающих. Михалыч молча протянул ему коробок.
– Вот спасибо, брат! Михалыч, а рублей пятьсот до понедельника не займешь? А то веришь, нет, сестра приезжает, а обратно ее отправить – за такси нечем платить…
Михалыч виновато развел руками. Не было у Зафара никакой сестры, и насчет такси он безбожно врал. Впрочем, злиться на него было не за что: Зафар в принципе был человеком миролюбивым и в общем-то не жадным, но скверная привычка экономить за счет окружающих за годы полулегального существования неискоренимо вжилась в его натуру. Зато в хозяйстве без него было как без рук. На аэродроме Зафар совмещал должности уборщика, подсобного рабочего, начпрода и специалиста по мелким финансовым операциям, вроде ежемесячного выбивания зарплаты у бухгалтерии.
– Зафар, а продукты опять не завезли? Сухпайки будем вскрывать?
– Ну, что ты, брат! Разве же я когда-нибудь позволял вам питаться этим безобразием? – видимо, немаленький запас сухпайков был позаимствован и распродан каким-то нуждающимся, – мясо на обед будет. Шашлык.
– Шашлык? Какой шашлык? – удивился сторож.
– Барашка шашлык, – Зафар улыбнулся во все 32 зуба, – барашек молодой, только вчера бегал!
– А откуда барашек? – только сейчас Михалыч заметил, что овечьего навоза на взлетной полосе гораздо меньше, чем обычно, – ты что, нашу овцу зарезал?
– Почему так плохо думаешь? – Зафар весьма натурально изобразил горькую обиду, – во-первых, овца не наша, – начал он загибать пальцы, – во-вторых, их тут еще много по кустам, а в-третьих, я ее даже не резал, сама шашлыком стала, не веришь?
– Это как? – не понял Михалыч. Зафар сегодня был в ударе и врал через слово, впрочем, слушать его россказни, порой, было одно удовольствие.
– Да я Ан-2 проверял, двигатель запустил, а барашек глупый был, близко ходил – вот ее и… Крышку открываю, а там шашлык, веришь, нет?
– Не верю, – отрезал Михалыч.
– Да ладно, Михалыч-брат, что ты как без зарплаты неделю, я же об общей пользе беспокоюсь! Завтра комиссия по безопасности труда приедет, чем их кормить будем? Голодная комиссия – злая комиссия, а как покушают, подобреют. Может, еще прибавку за вредность сделают, – заговорщически подмигнул Зафар.
К оптимистичным прогнозам начпрода Михалыч отнесся весьма скептически – комиссия приезжала не впервые, и особой вредности не находила, а если надбавку и делали, то за вычетом из зарплаты тех же сотрудников.
– Не сделают, – поразмыслив, заключил Михалыч.
– Чем жизнь не шутит, – философски заметил Зафар. – Ты, вот что, – хитрая физиономия оказалась возле самого Михалычева уха, – когда шум измерять будут, двигатели на полную запусти, ну, как ты умеешь – чтобы воробьи над аэродромом попадали. Может, тогда проникнуться.
– Да что тебе, зарплаты не хватает? – начал злиться Михалыч, – ты же воруешь в десять раз больше, чем получаешь!
– Почему так говоришь? – всплеснул руками Зафар, – я честный таджик!
– Ты?! – Михалыч вдруг вспомнил овцу, ежедневно гулявшую по аэродрому – создание туповатое, но простодушное, и какая-то беспричинная боль начала покалывать его под ребро, – ни стыда, ни совести! Денег нет, да и тратить их некуда, пора бы уже привыкнуть! Думаешь, что умный, а вот нет! Умные люди аэродромы целые воруют, а не обмотку в цветметалл таскают!
– Михалыч, да что ты сегодня, как укушенный? – то ли восхитился, то ли обиделся Зафар, – ты давай, говори, будешь барашка, нет?
– Давай своего барашка, – махнул рукой Михалыч. Злость быстро отпустила.
– И вот еще что, – Зафар снова перешел на шепот, – прекращай сам с собой-то разговаривать. Начальник сказал, еще раз увидит – на пенсию отправит без разговоров.
Михалыч понимающе кивнул. Никуда он его не отправит: замены нет. Зафар кого-то заметил и деловой походкой поспешил в каптерку. Михалыч обернулся: по бетонной дорожке шел начальник.
Начальником инженер с необычным именем Эдуард был неофициально. Настоящий начальник появлялся на аэродроме только летом и только, когда была серьезная работа – то есть чрезвычайно редко. Эдуард с замещением вполне справлялся. У него были золотые руки, отличная дисциплина и скверный характер – большего в управлении и не требовалось. Непогожей осенью они оставались на аэродроме втроем: Зафару доверялся мелкий ремонт, Михалыч следил за самолетами. Мог в случае чего подлатать и вертолеты, но самолеты ему нравились больше, кроме, пожалуй, Ту-134-ых. Не любил он эти крупногабаритные туши да и не работал с ними никогда. Эдуард занимался всем понемногу и очень не любил, когда сторож начинал чудить.
– Эй, Михалыч, что стоишь, лужи подметаешь? Заняться нечем?
– Да как же нечем! – немедленно отозвался Михалыч, – вот сейчас пойду на «Яке» двигатели прогоню…
– Это еще зачем?
– Да как же… консервация. – Смутился Михалыч.
– А, – начальник наморщил лоб, – «Як-12» я же вчера запускал. Давай на Ми-8 бегом.
Сам Эдуард помчался к МИ-26 – на прошлой прогонке двигатели задымили, и надо было разобраться в проблеме. Михалыч совершенно не понимал, к чему такая суета. Кому нужен десяток списанных самолетов и пара вертушек? Кому нужен этот забытый и заброшенный аэродром? Кому нужен он, бессменный сторож всевозможного металлического хлама? «Я старею, – с беспросветной иронией подумал Михалыч, – я многое видел и многое знаю, но мои знания никому не нужны. Я видел, как люди, вдохновленные одними словами, из ничего строили светлое будущее, как в небо поднимались самолеты, с детства видел. Я хотел подняться с ними, но у меня не было крыльев, и сейчас нет. А если бы и были – что с того? Я слишком тяжелый».
По дороге на площадку, Михалыч завернул в кусты и набрал полные карманы подмерзших рябиновых ягод. Вблизи рябина совсем не походила на осенний пожар. Вблизи это было просто дерево – мокрое и очень уставшее. Оно хотело зимы, потому что после зимы будет весна и будут новые листья. Старые уже никуда не годятся.
«Рябина вкусная, потому что горькая, – подумал Михалыч, устраиваясь в кабине вертолета и набивая рот ледяными ягодами, – рябина вкусная осенью, не потому что заморозки, а потому что осенью мы хотим плакать. Иногда надо просто немного поплакать, и все пройдет. Только я так не умею».
Автоматически, заученным движением Михалыч отключил генераторы.
«Рябина вкусная, потому что горькая. Я люблю горькую рябину. От сладкого болят зубы».
«Старые листья никуда не годятся. После нас будут новые листья. Мы не останемся прежними. Мы будем другими, и у нас будут крылья. Но зачем нам крылья? Чтобы научиться летать, нужно иметь смелость прыгать с открытыми глазами. Проблема в том, что тебе никто точно заранее не скажет – упадешь ты или нет».
Двигатель заработал. Михалыч закрыл глаза.
«Я видел, как взлетали самолеты. Они взлетали и падали. Я не взлетал с ними, потому что боялся упасть. Я видел, как рождались люди, и видел, как они умирали. Я видел жизнь, и она мне не понравилась. Я устал».