Мария Иванова – Тетрадь в клетку (страница 9)

Папа прервал мои мысли:

– Знаешь, – он сел напротив, обхватил руками свою чашку и вдруг улыбнулся. Я давно не видела у него такой улыбки – не вымученной, не виноватой, а настоящей, живой. – Катюш, я… – он осекся. Посмотрел на меня. Потом в чашку. Потом снова на меня. Было видно, что его прямо распирает, как ребенка, который знает секрет и физически не может его удержать внутри. – Я кое-что сделал. На работе. Что-то серьезное. Вообще я не имею права рассказывать, но…

Он замолчал. Побарабанил пальцами по столу. Посмотрел на меня и сдался. Как всегда сдавался, когда речь шла о химии.

– Ладно. Совсем чуть-чуть. – Он потер переносицу, подбирая слова. – Понимаешь, есть определенный класс соединений. Агонисты. Они связываются с… ну, скажем, с рецепторами. Проблема в том, что при активации сигнального пути параллельно запускается побочный каскад через бета-аррестин – это… – он осекся, будто наткнулся на черту, за которую нельзя. – Ну, скажем так, нежелательный эффект. И вот уже много лет ученые пытаются разделить эти два механизма. Сделать так, чтобы один путь работал, а второй – нет. Понимаешь?

Я не понимала. Но кивнула, потому что он так давно не говорил со мной вот так – захлебываясь, торопясь, перескакивая с мысли на мысль.

– Так вот. Я модифицировал одну молекулу. Изменил конформацию связывающего домена таким образом, что… – он снова запнулся. Прикусил губу. Я видела, как он мысленно редактирует каждое предложение, вычеркивает слова, которые говорят слишком много. – Скажем так: мне удалось добиться селективной активации. Только G-белковый путь. Без побочного каскада. Почти без него. Это… Кать, весь мир этого добивается! Тысячи лабораторий! Миллиарды долларов! И ни у кого – ни у кого – не получилось сделать это чисто. А получилось у меня.

Он осекся. Посмотрел на свои руки. Потом на меня – виновато, будто уже сказал лишнее. Он прямо светился – сквозь помятость, сквозь похмелье, сквозь мятую рубашку. Как в детстве, когда показывал мне кристаллы медного купороса и говорил: «Смотри, Катюш, вот это – настоящее волшебство».

– Звучит круто и загадочно! Я всегда знала, что ты у меня гений, – я улыбнулась, и это была искренняя улыбка, потому что видеть его таким – живым, горящим – было настоящим счастьем. – Но может, нормально расскажешь, что именно ты изобрел? Без своих агонистов и каскадов? По-человечески?

– Не могу, Катюш, – он развел руками с виноватой улыбкой. – Корпоративная тайна. Подписка о неразглашении, все серьезно. Я и так наболтал больше, чем имел право.

– Ладно, ладно, – я подняла руки. – Секретный ученый, поняла. Но я ведь когда-нибудь узнаю, правда? Об этом напишут? В интернете, в научных журналах? Пап, ты же всю жизнь мечтал публиковаться. Чтобы твои работы читали, цитировали, чтобы на конференциях обсуждали. Ты сам мне это сто раз говорил.

Пауза. Секунда. Две. Три. Он смотрел в свой чай, и я видела, как у него работает голова. Как он подбирает слова. Как решает, что можно сказать, а что нельзя. Что-то мелькнуло у него в глазах – быстро, почти неуловимо. Не страх. Скорее тень. Потом он спохватился – будто понял, что молчание затянулось – и заговорил чуть быстрее, чем нужно:

– Конечно! Обязательно. Просто не сейчас. Позже. Проект на ранней стадии, нужна патентная защита, экспертиза… Ты же понимаешь – всему свое время.

Я очень хотела ему поверить, но в этот раз не могла. Слишком хорошо его знаю. Папа – гениальный химик и отвратительный лжец. Когда он врет, он начинает тереть большим пальцем костяшку указательного – быстро, нервно, как будто пытается стереть что-то невидимое. И отводит взгляд чуть вправо.

– А еще Влад говорит, – папа оживился, явно обрадовавшись смене темы, – что после этого проекта мне светит повышение. Серьезное. Это… Катюш, это может все изменить. Для нас. Для тебя. Я смогу наконец…

Он замолчал. Потер переносицу. Но не так, как обычно – не уклончиво, а растроганно. Как человек, который не привык говорить о надежде вслух.

– Он не плохой человек, Кать. Я серьезно. Помнишь, как мы познакомились? Он сразу осознал свою неправоту, без проблем оплатил мне ремонт и…

– Пап, – я не выдержала. – Ты сейчас серьезно? Ты что-то путаешь или выдаешь желаемое за действительное. Он не «сразу осознал». Он стоял и смотрел на нас сверху вниз, как на мусор. Мне пришлось ему доказывать, что он неправ. Мне, пап!

Папа поморщился. Не от злости – от неловкости. Как человек, которого поймали на вранье, но не злонамеренном, а таком уютном. Вранье, в которое хочется верить.

– Ну, да, возможно, не сразу. Но он ведь признал. И не просто признал, а…

– А предложил работу. Да. Очень удобно.

– Катюш, – он посмотрел на меня с мягким укором. – Зачем ты так?

– Да кто он вообще такой, черт возьми? – я почувствовала, как внутри закипает. – Чем он занимается? Я гуглила сайт компании, пап. Про него – ни слова. Абсолютно. Ни фото, ни должности, ни имени. Как будто его не существует.

Папа замолчал. Опустил глаза в чашку. Пальцы чуть сжались на ручке – я заметила.

– Он создает условия. Находит людей, решает проблемы, обеспечивает все – чтобы я мог просто спокойно работать, не думая о деньгах, не выпрашивая гранты, не унижаясь перед комиссиями. Ты знаешь, сколько лет я о таком мечтал? – пауза. – Он мне доверяет, Катюш! Полностью. Говорит: «Геннадий Борисович, я в вашей химии ничего не смыслю, но я верю в вас». И знаешь, после стольких лет, когда в тебя не верил никто – это дорогого стоит.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Мягко, почти просительно.

– Катюш, в крупных корпорациях все устроено сложнее, чем кажется. У Влада широкие полномочия. Это не значит, что…

– Что – что, пап?

– Что есть повод для беспокойства, – сказал он. Непривычно твердо. Почти жестко. Так, что я даже осеклась.

Потом помолчал. Покрутил чашку в руках. И добавил – уже мягче, уже по-папиному:

– Это нормально – волноваться за того, кого любишь. Но все хорошо, Катюш. Правда.

Он посмотрел на меня и вдруг смешно вскинул бровь – вопросительно, по-клоунски. Явно решил разрядить обстановку.

– Ты ведь меня любишь?

И вот что ты будешь делать с таким человеком?

– Конечно, пап.

– Ну вот. А я – тебя. И все будет хорошо. Обещаю. – Он вдруг замялся. Как мальчишка. Потер затылок. – Мне нужна твоя помощь. В эти выходные. Если ты не занята.

– Какая помощь?

– Мне нужно… ну… обновить гардероб, – он показал на свою мятую рубашку и невесело усмехнулся. – Я тут поймал свое отражение в стекле на работе и подумал: господи, на кого я похож. Мне пятьдесят, а я одеваюсь как аспирант, которого выселяют из общежития. Хочу выглядеть нормально. Как человек, которого можно воспринимать всерьез, но я понятия не имею, с чего начать. Раньше мне всегда помогала…

Он не договорил. Но и не нужно было.

Мама. Раньше ему помогала мама. Она таскала его по магазинам, заставляла мерить всякое, ругалась, что он опять хочет купить бесформенный свитер. А он стоял перед зеркалом, нелепый и счастливый, и говорил: «Лен, ну зачем мне смокинг, я же химик, а не дирижер».

– Конечно, пап, – сказала я. – Без проблем. Сходим.

Он улыбнулся. И эта улыбка – господи, эта улыбка. Благодарная, теплая, почти детская. Он был счастлив. По-настоящему счастлив. Может быть, впервые за четыре года.

Я сделала последний глоток, улыбнулась ему в ответ и кивнула, хотя внутри все кричало совсем о другом. Просто не могла забрать у него эту улыбку. Эту надежду. Это утро, в котором он впервые за эти годы верит, что жизнь налаживается.

Даже если для этого мне пришлось проглотить то, что случилось ночью.

Я вернулась в свою комнату. Закрыла дверь и легла на кровать. Лежала, смотрела в потолок и думала. Папа счастлив. У него работа, которую он любит. Начальник, которому он верит. Открытие, которым он гордится. Планы. Надежда. Будущее.

А у меня – запах чужого одеколона на коже и палец, прижатый к губам.

И вот я лежала и думала: а может, это я? Может, я настолько привыкла ждать плохого, что уже не умею видеть хорошее? Может, я параноик? Может, просто разучилась радоваться, доверять и верить, что бывает по-другому?

Может, Чернов – это просто пьяный мужик, который натворил лишнего и завтра даже не вспомнит? Может, я раздуваю?

БЛИН, сегодня же ДР у Димки! Как же я могла забыть! Уже почти 10, а я до сих пор его не поздравила!

20 апреля, 23:45

О, это был классный вечер! У меня ужасно болели щеки, я давно так не смеялась.

Мы встретились с Димкой на нашем месте. «Наше место» – это звучит красиво, а на деле – заброшенная стройка на холме за Восточным микрорайоном. Собирались строить то ли торговый центр, то ли парковку, а потом у кого-то кончились деньги, или совесть, или и то, и другое. Стройку заморозили – остался бетонный скелет в пять этажей. Без окон, без крыши, просто каркас: колонны, перекрытия, лестничные пролеты, ведущие в никуда. Стены покрылись граффити – слой за слоем, год за годом, как геологические породы. Кто-то когда-то притащил сюда старый автомобильный диван с продавленными пружинами, и вот на нем мы обычно и сидим – два идиота на рваном диване посреди бетонных руин.

Зато вид. С холма видно полгорода – россыпь огней до самого горизонта, трасса с ползущими фарами, мигающая вышка сотовой связи. Ночью особенно красиво. Особенно когда рядом кто-то, с кем не нужно притворяться.