Мария Иванова – Тетрадь в клетку (страница 8)

Длилось это секунду, может, две. Потом он моргнул, дернул челюстью – и снова стал прежним. Ну, пьяной версией прежнего.

Я уложила папу на бок, подложила подушку под голову, накрыла одеялом. Проверила, что дышит ровно. Все. Готово. Можно выдохнуть.

Повернулась к двери.

И замерла.

Чернов смотрел на меня. Но не так, как только что. Не тем взглядом, в котором мелькнуло что-то человеческое. Этот взгляд был совсем другой. Тяжелый. Мутный. Алкоголь, который минуту назад размягчил его лицо, сделал его моложе, – теперь работал в темную сторону.

Он смотрел на меня так, как будто я была не человеком, а вещью, которую он уже мысленно взял в руки, повертел, оценил – и решил забрать. Даже не так. Как будто я уже была его. Как будто все, что осталось – это формальность.

По позвоночнику прошла волна холода – такого, который не имеет отношения к температуре. Тело отреагировало раньше, чем голова. Настоящий парализующий животный страх. Нужно уйти. Пройти мимо него, но он стоит в дверном проеме. Места пройти было достаточно, но дело не в метрах. Дело в том, что некоторые люди занимают собой не проем, а весь воздух вокруг. И ты задыхаешься еще до того, как подошел ближе.

Я сделала шаг. Неуверенный, деревянный. В сторону двери. В сторону него.

Он не отодвинулся.

Откуда-то из его груди донесся низкий утробный звук. Не слово – рык, как у зверя, который увидел добычу и предупреждает: не двигайся.

Он слегка сдвинулся – не освобождая проход, а наоборот, перекрывая его чуть плотнее.

– Может, кофе? – произнес он. Медленно, с паузой, глядя мне в глаза.

Это было не про кофе. И мы оба это знали.

– Дома попьете, – сказала я. И голос мой звучал почти нормально, если не считать того, что внутри меня все кричало.

Что-то в его лице дрогнуло на долю секунды. Как будто слово «дома» что-то задело. Или слово «попьете» – вежливое, дистанцированное, ставящее границу. Он дернул головой – коротко, резко, как будто стряхивал что-то – и дрожь исчезла. Глаза стали темнее.

Я проскользнула мимо него – боком, вжавшись в дверной косяк, стараясь не коснуться. Как будто он мог обжечь. Вышла в коридор.

Тяжелые неровные шаги за спиной. Он шел за мной и громко дышал через нос, с присвистом. Так дышат люди, которые пытаются себя удержать.

Я пятилась спиной вперед, не отводя от него взгляда. Потому что отвернуться – страшнее. Потому что если я его не вижу – он становится еще опаснее.

Пятилась и пыталась нащупать за спиной стену коридора, повернуть к входной двери, к выходу…

Угол.

Спина уперлась в стену. Справа – стена. Слева – шкаф. Впереди – он. Тупик.

Чернов шел на меня. Медленно. Неотвратимо. Его лицо – то, что я видела в полутьме коридора – было голодным. Другого слова нет.

И самое страшное – я не могла двинуться. Физически. Тело отказало. Просто выключилось. Ноги, руки, голос – все. Как будто кто-то нажал «стоп» и вытащил батарейку.

Я – та самая Катя Волкова, которая три с половиной года в новой школе отстаивала свою честь лицом к лицу. Которая не отступала перед Стасом, когда он зажал меня в коридоре. Которая один раз врезала Женьке кулаком в глаз, когда он в очередной раз полез с руками. Которая научилась огрызаться, кусаться, стоять на своем – потому что никто другой за меня стоять не будет.

Эта Катя сейчас вжимала голову в плечи и не могла выдавить ни звука.

Потому что Чернов – это не Стас и не Женька. Не школьный хулиган, которого можно осадить громким голосом и злым взглядом. Он – совсем другой уровень. Это как всю жизнь бояться собак, а потом встретить медведя. И понять, что собаки – это были цветочки. Что ты вообще не знала, что такое настоящий страх, пока не посмотрела в эти глаза.

– Я буду кричать, – выдавила я. Жалким, дрожащим шепотом.

Чернов остановился, посмотрел на меня и медленно улыбнулся. Одними губами. Так, будто я сказала что-то очаровательно наивное. Так, будто «кричать» – это именно то, чего он ждал. Я поняла, что воздух кончился, что я уже, наверное, секунд двадцать не дышу. Легкие горели, в глазах плыло, в ушах шумело.

– Мне семнадцать, – прохрипела я. Последнее, что у меня было. Последний аргумент. – Мне семнадцать.

Он не услышал. Или услышал – и ему было все равно.

Он подошел вплотную. Я чувствовала жар его тела, запах виски, одеколона, пота. Он был так близко, что я видела каждую щетинку на его челюсти, каждую пору, каждый лопнувший сосуд в белке левого глаза.

Левая рука, тяжелая и горячая, легла мне на голову. Скользнула по волосам – медленно, как будто он запоминал текстуру. Опустилась на щеку, накрыла ее целиком – ладонь была такая большая, что закрыла пол-лица. Большой палец сдвинулся к губам. Надавил. Провел по нижней губе – грубо, по-хозяйски.

Я не двигалась. Я была камнем. Льдом. Трупом.

Рука спустилась ниже. На шею, ключицу. Потом ладонь легла на правую грудь – сначала мягко, почти нежно, так, что на секунду – на одну безумную секунду – мне показалось, что это все, сейчас он остановится.

Но нет. Пальцы сжались сильно и больно. Так, что я задохнулась – от шока, от того, что это по-настоящему происходит со мной, в моей квартире, в метре от комнаты, где спит мой отец.

Я уперлась ладонями ему в грудь. Толкнула. С тем же успехом можно было толкать бетонную несущую стену.

Он прорычал. Недовольно. Раздраженно. Как зверь, которому мешают есть.

Правая рука схватила меня за затылок. Пальцы впились в волосы. Он дернул мою голову к себе – резко, жадно – и впился в мои губы.

Это не был поцелуй. Поцелуи – это когда хотят оба. Это было присвоение. Захват. Он целовал меня так, как ставят клеймо. Жестко. Мокро. Жадно. А рука продолжала грубо мять мою грудь.

И вот тогда что-то во мне щелкнуло. Не знаю, как это объяснить. Просто в какой-то момент – сквозь страх, сквозь боль, сквозь парализующий ужас – что-то сработало. Что-то, что сказало: НЕТ.

Я изо всех сил толкнула его обеими руками. Вложила в этот толчок все – весь страх, всю злость, все отчаяние. И одновременно – правой рукой – наотмашь влепила ему пощечину.

Звук был оглушительный. Как выстрел в пустой комнате.

Чернов отшатнулся. На полшага, не больше, но этого хватило. Он тряхнул головой. Моргнул. На его левой щеке расцветал красный след – мои пальцы.

Секунда. Две. Он поднял на меня глаза.

И вот тут случилось что-то, чего я не ожидала. Мутная пьяная пленка исчезла – мгновенно, как будто ее сдернули. И под ней было не бешенство, не ярость. Там было замешательство. На долю секунды – настоящее, неподдельное замешательство. Он посмотрел на свои руки. На меня. Снова на руки. Как будто не понимал, как они тут оказались. Как будто очнулся.

А потом замешательство исчезло тоже. Его затопило другое – абсолютный, стеклянный, хирургический холод. Лицо окаменело, челюсть сжалась. А глаза стали такими, от которых хочется перестать существовать.

Он смотрел на меня так, как, наверное, смотрит удав на мышь, которая посмела укусить. Он сделал шаг. Я вжалась в стену. Вжалась так, что штукатурка, наверное, треснула. Или это трещали мои ребра. Я ловила ртом воздух – хватала его, глотала, давилась – и не могла надышаться. То ли хотела что-то сказать, то ли просто не упасть. В глазах темнело.

Он подошел вплотную. Я чувствовала его дыхание на своем лице – ровное, размеренное, через нос. Челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей. Глаза – два куска льда. Два осколка чего-то нечеловеческого.

Я не могла больше на это смотреть. Зажмурилась, отвернула лицо и вжала голову в плечи.

Тишина.

Длинная, бесконечная, невыносимая тишина.

А потом – рык. Глухой, утробный, из самого нутра. И шаги. Тяжелые, быстрые. Удаляющиеся. Он шел к двери неровно, задел плечом стену и не заметил. Или заметил и ему было плевать.

И хлопок двери, от которого задребезжала посуда на кухне.

Я не знаю, сколько стояла в том углу. Минуту. Десять. Не могла пошевелиться – тело будто не получило сигнал, что все кончилось. А потом где-то на улице хлопнула дверь подъезда, и меня как током ударило. Он может вернуться. Прямо сейчас. Через секунду. Я сорвалась с места, пролетела коридор и навалилась на входную дверь – нижний замок, верхний, цепочка. Пальцы тряслись так, что я дважды промахнулась мимо скважины. Закрыла. Проверила. Дернула ручку. Еще раз проверила.

Уснуть в ту ночь я так и не смогла. Зато утром впервые за долгое время мне удалось поговорить с папой, совсем недолго, но даже это в последнее время роскошь. Скажу сразу – разговор мне не понравился.

20 апреля, суббота. Утро

Папа вышел из комнаты в девять. Помятый, бледный, виноватый. С больной головой и глазами побитой собаки.

– Катюш…

Он стоял в коридоре, босой, в мятой рубашке, и выглядел таким маленьким. Таким жалким. Таким моим.

– Прости меня, – сказал он. Тихо. – Я не должен был. Это было безответственно. Я не пью, ты ведь знаешь. Просто так получилось.

Так получилось. Два слова, которыми можно объяснить все и ничего одновременно.

Я сидела на кухне с чашкой чая, которую сделала час назад и к которой не притронулась. Смотрела на папу и думала: рассказать ли ему, что Чернов хотел изнасиловать меня буквально в паре метров от комнаты, где он лежал в бессознательном состоянии.

Если расскажу, то что? Что он сделает? Позвонит в полицию? Папа, который не смог возразить Чернову на дороге? Папа, который кивал ему как послушный ученик? Уволится? Уйдет из лаборатории, от оборудования, от проекта – от всего, что вернуло ему жизнь? Или – и вот это было самое страшное – он не поверит? Нет. Папа бы поверил. Мой папа всегда мне верит. Но…