Мария Иванова – Тетрадь в клетку (страница 10)

Мы ели шаурму из «ШаурХаб» на углу – другую Димка не признает принципиально. «Катюха, это не шаурма, это идеология. Нельзя есть шаурму абы где. Это вопрос самоуважения».

Он много шутил. Весь вечер. Про тренера, который говорит «работаем» с такой интонацией, будто объявляет войну. Про парня из зала, который купил капу за двенадцать тысяч и в первом же спарринге получил в печень так, что капа ему уже не понадобится. Про то, как он сам пытался готовить куриную грудку по рецепту из ютуба и получил «нечто, по текстуре напоминающее подошву кроссовка, но менее вкусное».

Я смеялась. По-настоящему, до слез – сгибаясь пополам на этом дурацком диване с торчащими пружинами. Димка единственный человек на свете, рядом с которым я так смеюсь. Не из вежливости, а потому что невозможно не смеяться. Он делает это так легко, так естественно – будто смешить меня это его основная профессия, а ММА так, хобби.

Потом мы говорили о его предстоящем бое, который состоится через четыре дня, как раз в мой день рождения.. Он рассказывал про своего соперника Азамата – разбирал его по косточкам, спокойно, методично, как хирург перед операцией. Открывается после правого бокового. Опускает локоть перед лоу-киком. Плывет в клинче. Димка знал о своем противнике все – каждую привычку, каждую слабость, каждый паттерн. Он чертовски хорошо готовился к этому бою.

– Там будет много предполагаемых спонсоров, – сказал он, глядя на огни внизу. – Если сделаю все чисто – я точно получу контракт, Кать.

Не «если выиграю». «Если сделаю все чисто». Он ни на секунду не сомневался, что выиграет.

– О, и кстати. Знаешь, кто еще будет? Орлов. Тот самый. Владелец «ФармаЛайн». У него же сейчас твой отец работает, да?

Я кивнула. Что-то внутри неприятно шевельнулось, но я не подала виду.

– Так вот, оказывается, он давно в этой теме. У него, типа, целый фонд, который спонсирует бойцов. Парни из зала рассказывали – знаешь Руслана Ахметова? Ну, который сейчас в UFC дерется?

– Смутно.

– Ну, Катюха, он из нашего города. Тренировался в «Динамо» на Северной. И вышел на мировой уровень через орловский фонд. И он не один – еще Женя Калинин, Артур Погосян. Все наши. Парни говорят, если Орлов тебя заметил – все, считай, ты уже на другом уровне. Он не просто деньги дает, он выстраивает карьеру – менеджмент, промоушен, выходы на международные турниры. Серьезный мужик, короче.

Он говорил это с таким уважением в голосе, что мне стало не по себе. Но я не хотела портить этот вечер мыслями об Орлове, о пьяном папе, о Чернове и прошедшей ночи. Поэтому ответила размыто:

– Да уж. Мир реально тесен.

– Не то слово. Ты ведь придешь? – Димка не дождался моего ответа и продолжил: – Какой подарок на восемнадцать может быть лучше, чем смотреть, как я красиво укладываю человека на настил?

– Ну не знаю. Цветы? Конфеты? Романтический ужин?

– Волкова. Я предлагаю тебе кровь, пот и зрелище. А ты – конфеты. Я оскорблен.

– Конечно, я там буду, – засмеялась я.

Потом я подарила ему подарок. Профессиональные перчатки для ММА – Venum, черные, с красной строчкой. Те самые, на которые он облизывался в витрине спортивного магазина каждый раз, когда мы проходили мимо.

Мы к тому моменту уже три часа сидели на этом диване, стемнело, город внизу включил все свои огни, и я все никак не могла решиться. Не потому что боялась, что не понравится. Наоборот. Я знала, что понравится. И хотела еще немного побыть в этом «до» – когда самое приятное еще впереди.

– Димка. Закрой глаза.

– Зачем?

– Закрой.

– Если ты собираешься столкнуть меня с холма…

– Закрой глаза, Котов.

Он закрыл. Я достала коробку из рюкзака и положила ему на колени.

– Открывай.

Он открыл глаза. Потом коробку. Потом замолчал.

Димка Котов – человек, который не затыкается ни на секунду, который комментирует все на свете, включая собственное дыхание – замолчал. Достал перчатки из коробки. Провел пальцем по коже. По красной строчке. По логотипу.

– Кать, – тихо. – Это же Venum.

– Ну да.

– Это профессиональные.

– Ну да.

– Ты… – он посмотрел на меня, и я увидела, как у него работает голова. Как он прикидывает стоимость и понимает. – Ты же копила несколько месяцев.

– Не важно.

– Кать.

– Не важно, Димка. Правда. Надень.

Он надел. Медленно, аккуратно, как будто они стеклянные. Сжал кулаки. Разжал. Снова сжал. Посмотрел на свои руки в этих перчатках – черная кожа, красная строчка, город внизу – и сказал:

– Я порву в них Азамата.

Не улыбаясь. Не шутя. Серьезно и тихо. Как клятву.

Потом проводил меня до дома. Время уже было около одиннадцати вечера. Для Димки это подвиг – он обычно в десять уже спит, потому что режим, потому что «организм восстанавливается во сне, Катюха, это не обсуждается». Но сегодня он разрешил себе немного нарушить правила. Восемнадцать лет один раз в жизни.

Мы шли по пустым улицам, и он рассказывал, как его бабушка утром заплакала по телефону и сказала: «Димочка, ты стал мужчиной», а он ответил: «Бабуль, я стал мужчиной в четырнадцать, когда починил тебе кран». И бабушка заплакала еще сильнее, но уже от смеха. Я тоже смеялась, и наш смех летел по пустой улице, отскакивал от стен домов и возвращался обратно, как эхо.

У подъезда он остановился. Постоял. Посмотрел на коробку с перчатками и сказал:

– Спасибо, Кать. Серьезно. Это лучший подарок в жизни.

– Ты заслуживаешь.

– Ну, это да. Это само собой. Но все равно спасибо.

И ушел – счастливый, восемнадцатилетний.

Сейчас почти полночь. Я лежу и думаю о том, что сегодня был хороший день. Просто хороший. Без подвохов, без тревоги, без темных пятен. Шаурма, дурацкий диван, город внизу, Димкины шутки, его лицо, когда он увидел перчатки. Вот и все. И этого было достаточно.

24 апреля, четверг. Вот и мои 18

Первым, кто поздравил в тот день, был Димка. Позвонил в семь тридцать утра – раньше, чем я проснулась.

– Катюха. Восемнадцать. Ты теперь официально можешь голосовать, брать кредиты и нести уголовную ответственность в полном объеме. Поздравляю.

– Спасибо, Димка. Очень трогательно.

– Я старался. Жду тебя вечером. Я буду тот красавчик в перчатках.

Голос у него был собранный, спокойный. Не такой, как обычно – без клоунады, без бесконечного потока шуток. Он уже был в режиме. Сегодня – его день. Взвешивание, разминка, настройка. Но позвонить мне первым делом – это Димка. Это святое.

А папа… Папа потряс меня в то утро. Очень сильно.

Выхожу на кухню, а там он. В рубашке, побритый, с таким лицом – знаешь, когда человек пытается сделать вид, что ничего особенного не происходит, но глаза блестят и губы сами расползаются в улыбку.

– С днем рождения, Катюш, – говорит. Обнял. Крепко-крепко, как давно не обнимал. А потом положил на стол конверт.

Я думала – деньги. Ну, как обычно. Папа не из тех, кто умеет выбирать подарки, и последние несколько лет это всегда был конверт с какой-то суммой и виноватая улыбка: «Купи себе сама что хочешь, я все равно не угадаю».

Но в конверте были ключи. И листок с адресом.

– Что это?

– Твоя квартира, – сказал он. Просто. Как будто это нормально – вот так, за завтраком, подарить человеку квартиру.

Я стояла и смотрела на ключи. Два ключа на простом металлическом кольце. И не понимала, как реагировать. Плакать? Смеяться? Проверить, не сплю ли я?

– Пап… Как?

Он объяснил – ипотека. Говорит, давно думал об этом, давно вынашивал, но раньше не было уверенности, что потянет. А сейчас, с новой работой, с нормальной зарплатой – решился.

– Катюш, ты моя единственная дочь, – сказал он, и голос у него дрогнул. – Это, в конце концов, просто моя обязанность.

Я была рада. Безумно, безумно рада. До сих пор не могу это вместить. У меня будет своя квартира. Моя. С моими стенами, моей дверью, моим замком, в который я вставлю эти ключи. Впервые в жизни – что-то по-настоящему мое.