Мария Иванова – Тетрадь в клетку (страница 6)

И вот тут он меня опять не видел. И снова – другой человек. Не тот, который говорит «боевая» и вежливо кивает. Он стоял ссутулившись, голова чуть наклонена, и свободная рука лежала на ноге словно мертвым грузом.

Я не сразу поняла, что именно меня зацепило. Какая-то деталь. Что-то не то. Замерла на крыльце и стала слушать. Не подслушивать – он говорил негромко, но ветер дул в мою сторону, и обрывки фраз долетали отчетливо.

«…да, контролирую. Нет, он не в курсе… Работает. Пока все по плану…»

Пока все по плану. Он не в курсе.

Может, это был рабочий разговор. Может, речь шла о ком-то другом. О чем-то другом. Мало ли у человека дел и людей, которые «не в курсе».

Но у меня внутри что-то щелкнуло. Я почему-то сразу подумала о папе.

Он не в курсе. Пока все по плану.

Чернов закончил разговор. Убрал телефон и несколько секунд просто стоял. Не двигался. Смотрел куда-то перед собой – не на что-то конкретное, а просто в никуда. Потом потер лицо ладонью. Медленно, тяжело, сверху вниз. Так делают люди, которые очень устали. Потом полез в карман брюк. Достал пачку сигарет. Потряс – пустая, видимо. Чертыхнулся тихо, но я расслышала. Смял пачку в кулаке и кинул в мусорку, которая стояла рядом.

А потом повернулся и увидел меня.

И опять этот щелк. Секунда – и все. Плечи расправились, спина выпрямилась, рука спокойно легла в карман. Лицо ровное, хмурое, контролируемое. Полуулыбка, кивок. Готово. Другой человек. Каждый раз, когда я вижу эту трансформацию, мне становится не по себе. Это выглядит жутко. Для него это так привычно – переключаться. Он так живет каждый день. Включается и выключается. И мне интересно – он хоть помнит, каково это, не играть?

– Боевая, – сказал он. Это уже, видимо, мое официальное имя в его картотеке. – Выставку смотрела?

Я спустилась с крыльца. Не потому что хотела подойти – а потому что стоять на ступеньках и смотреть на него сверху вниз было глупо. Хотя, если подумать, это был единственный ракурс, в котором я могла смотреть на него сверху.

– Да, – сказала я. Коротко. Сухо.

– Понравилось?

– Вы разбираетесь в искусстве?

Он чуть приподнял бровь оценивающе. Не обиделся – у таких людей вообще, кажется, нет этой эмоции.

– Нет, – сказал он. – Но могу оценить, когда человек увлечен.

Я промолчала. Полезла в телефон якобы посмотреть время, а на самом деле чтобы не встречаться с ним взглядом. И тут увидела: от папы ни одного сообщения. Ни звонка, ни «задержусь», ни «поешь без меня». Ничего.

Обычно он хотя бы писал. Хотя бы коротко свою дежурную «Катюш, не жди». А тут – пусто. Как будто он забыл, что у него есть дочь.

– Если ждешь отца – он сегодня задержится, – сказал Чернов. Между делом, как будто сообщал прогноз погоды.

Я подняла глаза.

– Откуда вы знаете, что я жду отца?

– Не знаю. Предположил.

– А откуда вы знаете, что он задержится?

Чернов посмотрел на меня с тем самым терпеливым интересом, с которым смотрят на щенка, который пытается укусить за ногу.

– Потому что у нас сегодня большой день в лаборатории. Много работы.

– Он мне даже не написал.

Это вырвалось. Я не хотела. Это было слишком откровенно, по-детски. Слишком «маленькая девочка скучает по папе». Я тут же пожалела.

Но Чернов не усмехнулся и не выдал какую-нибудь дежурную фразу. Он просто коротко и спокойно кивнул. Но в этом кивке было что-то – не знаю. Не сочувствие, скорее понимание. Тяжелое, неуместное, неожиданное понимание.

– Наверно, закрутился. Бывает.

– Бывает, – повторила я. И не выдержала: – Вы его там что, в рабство взяли?

Вот теперь он улыбнулся. Не полуулыбкой, не вежливым оскалом – а так, будто я его реально рассмешила. И на секунду его лицо стало моложе, проще, без этой вечной хмурости. Нормальный парень своего возраста. Каким он, наверное, мог бы быть. Если бы что-то в его жизни сложилось иначе.

Улыбка исчезла быстро. Как свет в окне – мелькнул и погас. И я вдруг подумала: он сам не ожидал, что засмеется. Это вышло случайно. Непроизвольно. Он не контролировал – и это его, кажется, удивило больше, чем меня.

– Все на добровольной основе, – сказал он. Уже ровно, уже обычным тоном. – Все переработки оплачиваются. Хорошо оплачиваются.

Пауза.

– Давай подвезу, – сказал он. – Темнеет уже. Доброшу до дома.

– Нет, спасибо.

– Уверена? Мне не трудно.

– Уверена.

– Автобусы в это время ходят плохо.

– Я знаю, как ходят автобусы.

Он смотрел на меня еще пару секунд. Без давления и настойчивости. Просто смотрел. Как будто считывал. Как будто заносил в какой-то внутренний файл: «Отказалась. Упрямая. Запомнить».

– Ладно, – сказал он. – Как хочешь, боевая.

Сел в машину. Завел двигатель. Не газанул, не рванул с места – тронулся плавно, аккуратно, на малой скорости, как и в прошлый раз. Странно для мужика с такой машиной. Обычно они любят погазовать.

Я стояла на тротуаре и тряслась. Не от холода. От злости, страха и бессилия, наверно.

Мне не давала покоя сказанная им фраза: «Он не в курсе. Пока все по плану». Кто – «он»? Что за «план»? Чего «он не в курсе»? Может, это не про папу. Может, у Чернова сотня таких разговоров в день. Может, я параноик, который во всем видит заговор. Но почему тогда у меня руки трясутся?

Автобус пришел через двадцать минут. Я ехала домой и думала. Не про выставку, не про пятую картину, а про «он не в курсе». Про папу, который не написал, про улыбку – ту самую, настоящую, на секунду, когда я сказала про рабство. И про то, как быстро эта улыбка исчезла, как будто он сам испугался, что показал что-то лишнее.

Дома – пусто. Плита холодная. В раковине утренняя чашка. Даже записки на столе нет. Разогрела вчерашние макароны. Поела одна. Помыла посуду, села за мольберт.

Холст белый. Кисть лежит. А внутри – Чернов. Его голос, его «боевая», «он не в курсе», его секундная улыбка – и секундный испуг после нее, егоо черный силуэт на фоне черной машины в сумерках – как тень, у которой нет хозяина.

Я взяла кисть.

Обмакнула в темно-фиолетовую краску (мою любимую). Не люблю черную.

И сделала первый мазок.

17 апреля, четверг. Вечер

В этот день в школе случилось странное. Хорошее странное. Настолько хорошее, что я до сих пор не уверена, что мне не приснилось.

Марина Викторовна – наша учительница по МХК и, пожалуй, единственный учитель в этой школе, который считал, что я на что-то способна. Для остальных я была крепким середняком, серой массой между отличниками и двоечниками. Марина Викторовна смотрела иначе. Она остановила меня после урока. Я уже напряглась, потому что когда учитель просит тебя задержаться, это обычно не к добру. Но она вдруг сказала:

– Катя, я отправила твои работы на региональный конкурс. Надеюсь, ты не против. Они прошли в финал.

Я стояла и хлопала глазами, как сова при дневном свете.

– Какие работы?

– Графику, которую ты сдавала в прошлом семестре. Портретную серию.

Портретную серию. Ту самую, которую я рисовала в ноябре, когда не спала три ночи подряд и чуть не сошла с ума от количества штрихов. Ту, которую считала проходной, «ну-ладно-сойдет», чисто на оценку.

А тут мои работы в финале регионального конкурса. Я сказала «спасибо» таким голосом, будто мне сообщили, что я выиграла в лотерею и одновременно должна заплатить налог. То есть растерянным, сбивчивым и слегка подозрительным. Марина Викторовна рассмеялась и сказала: «Катя, иногда можно просто порадоваться».

Можно, наверное. Надо попробовать.

Вечером рассказала Димке. Мы сидели на лавочке в парке, Беляш дремал у Димкиных ног, положив огромную башку ему на кроссовок. Димка выслушал и сказал:

– Ну наконец-то. Хоть кто-то в этой школе не слепой.

А потом достал из рюкзака шоколадку. «Аленку». Мятую, подтаявшую с одного угла.