Мария Иванова – Тетрадь в клетку (страница 5)

Нет, дневник, я не избалованная инфантилка. Я умею готовить, и для меня это не проблема. Просто у нас так сложилось: за продукты всегда отвечал отец. Он дотошно проверял составы, сроки годности, читал каждую этикетку – профдеформация, наверное. Мне в этом вопросе не доверял категорически. Ладно, неважно.

Я стояла у входа в здание «ФармаЛайн». Обычный бизнес-центр, стекло и бетон, ничего особенного. Ждала, листая телефон. И тут из дверей вышел Чернов.

Одежда по-прежнему вся черная. Куртка, свитер, штаны – как униформа. Человек, который покупает одежду одного цвета, чтобы не тратить время на выбор. Или чтобы не выделяться. Или чтобы сливаться с тенью. Не знаю, какой вариант ближе к правде.

На запястье – дорогие часы. Я не разбираюсь в марках, но когда часы стоят дороже нашей машины – это видно невооруженным глазом.

Он шел к машине и не видел меня. И вот в этот момент – пока он не знал, что на него смотрят – я разглядела его по-настоящему. Без этой его манеры разговаривать сверху вниз, без давления, без «боевая» и прочего. Просто человек идет к машине.

И он выглядел как-то не так. Нет, не болезненно и не уставший-после-работы. Просто другой. Лицо – то же самое, хмурое, с этой складкой между бровями. Но без зрителей оно как будто обвисло. Расслабилось не в хорошем смысле, а в смысле – человеку все равно, как он выглядит, потому что ему все равно вообще. Он шел медленно. Не прогулочно-медленно, а так, как ходят люди, которым некуда торопиться. Или которым, в общем-то, без разницы – дойти или не дойти.

Не знаю, как объяснить. Ничего конкретного. Просто неприятное ощущение, что с этим человеком что-то не так. Не снаружи – внутри.

А потом он меня заметил.

И вот что странно – переключился за секунду. Буквально. Шел – вялый, тяжелый, никакой. Увидел меня – и все. Щелк. Спина прямая, взгляд собранный, лицо – камень. Как будто кто-то нажал кнопку. На лице появилось что-то похожее на полуулыбку. Такую рабочую, не настоящую.

– О, – сказал он. Коротко. – Боевая.

Боевая. Он запомнил. Конечно, запомнил. У него такой взгляд – цепляет все на автомате, раскладывает по полочкам, убирает в архив. Наверное, это профессиональное.

– Отца ждешь?

Я кивнула. Молча. Почему-то не хотелось говорить. И вовсе не из вредности, просто рядом с ним слова казались лишними. Какими-то ненужными. Как будто он их все равно не слушает – он читает что-то другое. Лицо, руки, позу. То, что ты не говоришь.

– Хороший у тебя отец, – сказал Чернов. Просто, ровно, как факт. – Толковый. Давно таких не встречал.

И ушел. Сел в свой Land Cruiser – уже починен, ни царапины – и уехал, аккуратно так, не быстро.

Три фразы. Полминуты. Ничего особенного.

И вроде бы радоваться надо. Папу хвалят, ценят. Папа нашел работу, от которой у него горят глаза впервые за долгое время. Когда он вышел через десять минут, он рассказывал про какой-то новый проект – увлеченно, с жестами, как раньше, когда работал в НИИ. Я слушала, кивала, улыбалась. И это была настоящая улыбка, мне правда нравилось видеть его таким.

Но внутри сидело что-то. Не мысль даже – ощущение. Мерзкое, тянущее, на дне живота.

Я видела, как он переключился за секунду. Из никакого в собранного, вежливого, с полуулыбкой. Нормальные люди так не умеют. Нормальные люди переходят из одного состояния в другое постепенно. А он – щелк, как выключатель.

И я не могу перестать думать: а какой из двух – настоящий? Тот, который шел к машине и не знал, что я смотрю? Или тот, который сказал «боевая» и вежливо похвалил папу?

Человек с дорогими часами, Land Cruiser’ом и взглядом, который считывает тебя за секунду – и при этом он нигде не существует. Ни в соцсетях, ни в новостях, ни в открытых базах. Просто пустота. Люди так не живут. Не в наше время. Если тебя нет в интернете – это не случайность. Это усилие. Кто-то позаботился о том, чтобы его там не было.

Может, я накручиваю? Папа счастлив, работа нравится. Может, Чернов просто закрытый человек? Может, он просто не любит соцсети? Может, он просто угрюмый и это его нормальное состояние? Может, все нормально?

Но в животе – холод. И он не проходит.

8 апреля, понедельник. Вечер

Гуляли с Димкой после школы. Беляш носился по парку как ненормальный, распугивая голубей и пенсионеров с одинаковой эффективностью. Димка бросал ему палку и рассказывал про тренировку. У него при этом было лицо ребенка, которому пообещали два дня рождения подряд.

Я люблю такие моменты. Когда можно просто идти рядом с человеком, дышать холодным воздухом, слушать его голос и ни о чем не думать. Димка – единственный человек, рядом с которым мой мозг иногда соглашается замолчать. Это дорогого стоит. Мой мозг вообще редко замолкает. Обычно он как радио, которое забыли выключить – бубнит, бубнит, бубнит, крутит одни и те же мысли по кругу, пока я не начинаю мечтать о кнопке «выкл» на затылке.

Рассказала Димке про Чернова. Про ДТП, про новую папину работу, про «ФармаЛайн», про пустоту в интернете. Димка слушал молча – а он умеет слушать, не перебивая и не торопясь с советами.

Потом провел рукой по своим коротко стриженным волосам и сказал:

– Может, он просто бывший военный? Для них нормально – нигде не светиться.

– Может, – кивнула я. – А может, он не бывший.

Димка посмотрел на меня долгим серьезным взглядом.

– Кать, ты не накручиваешь?

– Нет.

– Точно?

– Дим, человека не существует в интернете. Вообще. При этом через него идет все – вся лаборатория, все задачи, все материалы. Он правая рука владельца. И его нет нигде. Ты не находишь это хотя бы немного странным?

Димка задумался. Почесал Беляша за ухом.

– Нахожу, – сказал он наконец. – Но странное – не значит опасное.

Мудрый. Чертовски мудрый для парня, который называет питбуля Беляшом.

Но сегодня даже Димка не помог.

Потому что папа снова задержался до десяти. Позвонил в восемь: «Катюш, не жди, поешь без меня». Голос деловой, собранный, чужой какой-то. Раньше он звонил и говорил: «Задерживаюсь, прости, расскажу все за ужином». А теперь коротко – «не жди».

Он вообще перестал рассказывать.

Вот это пугает меня больше всего. Мой папа – человек, который всю жизнь не мог удержать в себе ни одну интересную мысль. Находил что-то любопытное в учебнике – и бежал ко мне делиться. Читал статью – и за ужином перессказывал, размахивая вилкой. Смотрел документалку – и потом час объяснял мне, почему все показали неправильно. Это был мой папа – открытый, переполненный, фонтанирующий.

А сейчас?

Сейчас он приходит поздно, ужинает молча, иногда что-то записывает в блокнот и уходит к себе. Если я спрашиваю: «Как на работе?» – отвечает: «Нормально, все хорошо». Если спрашиваю: «Над чем работаешь?» – говорит: «Да так, ничего особенного. Рутина». И улыбается так рассеянно и фальшиво.

Мой папа никогда не называл химию «рутиной». Для него каждая реакция – это маленькое чудо. Он сам так говорил. И вдруг – «рутина»?

Вчера я попробовала зайти с другой стороны.

– Пап, а что за проект? Расскажи, мне интересно.

Он помолчал. Потер переносицу – жест, который я ненавижу, потому что он всегда означает: сейчас будет уклончивый ответ.

– Катюш, это сложно объяснить. Специфическая тема. Тебе будет скучно.

Мне. Скучно. Пап, ты восемнадцать лет рассказывал мне про молекулярные связи, и я ни разу – ни разу! – не сказала, что мне скучно. А теперь вдруг стало скучно?

Я не стала давить. Улыбнулась, сказала: «Ладно, пап» и ушла к себе.

И просидела полночи, глядя в потолок.

Он меняется. Я это вижу. Стал увереннее – да – собраннее. Тверже? Он, наконец, расправил плечи, поднял голову, перестал быть тем ссутулившимся тихим человеком, на которого было больно смотреть. Вроде бы – радуйся. Но вместе с уверенностью пришла закрытость. Как будто кто-то наконец открыл в нем одну дверь, но при этом закрыл все остальные. В том числе ту, которая всегда была открыта для меня.

А может, ему сказали закрыть. Может, это часть условий. Может, Чернов или Орлов, или кто там на самом деле командует, объяснил папе, что о работе говорить нельзя. И папа послушался как всегда.

И я не знаю, что с этим делать.

15 апреля, понедельник. Вечер

Побывала наконец на той выставке. Месяц собиралась и дошла в самый последний день ее работы. Одна, разумеется. Папе сейчас не до выставок. Папе сейчас вообще ни до чего, кроме его драгоценной лаборатории.

Выставка оказалась неплохой. Были пара работ, от которых у меня внутри что-то шевельнулось. Знаешь, такое ощущение, когда смотришь на чужой холст и чувствуешь, что художник прожил то, что нарисовал. Не придумал, не скопировал – прожил. Это всегда видно. Я даже сделала пару набросков в блокноте – не то чтобы идеи для пятой картины, но что-то начало ворочаться. Где-то на дне. Как рыба подо льдом – вроде есть, а не достанешь.

Провела там часа два. Может, больше. Потеряла счет времени – со мной так бывает, когда я смотрю на что-то настоящее. Вышла уже в сумерках, голова гудела от образов, хотелось домой, к мольберту, пока не выветрилось.

Стою на крыльце. Достаю телефон и краем глаза вижу – черный Land Cruiser., припаркованный рядом со входом в галерею. А рядом Чернов. Стоит, привалившись к капоту. Разговаривает по телефону.

Я на секунду зависла. Что он тут делает? Возле галереи современного искусства? Хотя через два дома отсюда маленький ресторан, я мимо него проходила, когда шла на выставку. Может, ужинал там, а машину поставил, где нашел место. Центр, вечер, с парковкой тут всегда беда. Нормальное объяснение. Логичное.