Мария Иванова – Тетрадь в клетку (страница 4)

Я не смогла забрать у него это «может быть».

Даже если чувствовала каждой клеткой тела, что ничем хорошим это не кончится.

Мы ехали домой молча. На выставку так и не попали. Ирония, да? Я ехала искать вдохновение для последней картины – а нашла разбитое крыло, мужика в черном свитере и приступ бессильной ярости. Спасибо, вселенная, очень вдохновляет.

Папа тихо спросил: «Катюш, может, все-таки заедем?» Я сказала: «Домой, пап». И он не стал спорить. Просто повернул руль.

Папа, наверно, думал о лаборатории. Я думала о мужчине в черном.

И чем больше думала – тем сильнее закипала.

Потому что я таких знаю. Господи, как я их знаю. У меня полкласса таких. Самоуверенных, наглых, с этим бетонным ощущением, что мир создан специально для них, а правила – это что-то для остальных. Для тех, кто слабее, кто не может дать сдачи.

Женька, который на биологии толкнул меня исподтишка – легонько так, плечом, проходя мимо, – и я влетела в музейный экспонат. Какой-то древний минерал на подставке, который специально привезли на урок. Он упал и разбился. Учительница налетела на меня так, будто я лично уничтожила мировое наследие. При всех и даже не спросила, что случилось. Не посмотрела на камеры и не поинтересовалась, почему Женька стоит в двух шагах и ухмыляется. Просто отчитала меня за «неуклюжесть» перед всем классом. А класс смеялся. Конечно, смеялся. Потому что смеяться над тем, кто упал – это же так весело. Особенно когда ты не тот, кто упал.

Стас, у которого вместо мозга – генератор прозвищ. Липких, мерзких, таких, что прилипают намертво и ходят за тобой по коридорам годами. Придумает – и все, ты уже не человек, ты кличка. Но прозвища – это еще цветочки. Стас зажимает младших в туалетах и на лестницах. Отбирает карманные деньги. А если денег нет – ставит «на счетчик». Десятилетних детей на счетчик! Как в девяностых. И все знают. И никто ничего не делает. Потому что Стас – здоровый, громкий, «свой пацан». А те, кого он трясет, – тихие, маленькие, никому не интересные.

Ленка Савченко, которая списала мою работу по литературе – слово в слово, даже ошибку в третьем абзаце скопировала, вот настолько слово в слово. Ленке поставили пять. Мне – два. Два, Карл. За мою же работу. Я даже не жаловалась – какой смысл? Просто подошла к учительнице и вежливо спросила: «Извините, а почему у нас одинаковые работы, но разные оценки?» С искренним желанием понять. Знаешь, что она мне ответила? «Волкова, не устраивай сцен». Все. Разговор окончен. Ленка получила пятерку, я – двойку и совет не устраивать сцен. Потому что Ленка улыбается, Ленка со всеми дружит, у Ленки мама в родительском комитете. А я – Волкова. Волкова пусть молчит.

Могу еще сотню других примеров привести.

Так вот они все одинаковые. Разные лица, разный возраст, разные машины. Но суть одна. Они давят. Не кулаками – хотя иногда и кулаками тоже. Они давят уверенностью, спокойствием и абсолютной, непоколебимой убежденностью в том, что они правы. Особенно когда неправы.

И вот что я усвоила за эти годы – намертво, как таблицу умножения:

Такие люди никогда ничего не делают просто так. Никогда.

У каждого жеста – расчет. У каждой улыбки – подтекст. У каждой «щедрости» – ценник, который ты увидишь потом. Они не живут – они играют. И каждый ход просчитан на три шага вперед, даже если со стороны выглядит как случайность.

Поэтому когда этот мужик – этот черный свитер, эта стрижка, этот взгляд сверху вниз – три минуты назад давил на моего папу, как пресс на жестянку, а потом вдруг извинился, отдал деньги, да еще и предложил работу…

Я не подумала: «Ого, какой хороший человек».

Я подумала: «Зачем?»

Что ему нужно? Чего он добивается? Что он получит взамен?

Бесплатная щедрость от таких людей – это не щедрость. Это аванс. И проценты по нему всегда бьют по тем, кто не догадался прочитать мелкий шрифт.

А мой папа не читает мелкий шрифт. Он верит людям. Видит в них лучшее, даже когда лучшего там нет, даже когда там вообще ничего нет, кроме расчета и дорогого свитера.

И чему ты радуешься, пап? Тому, что он соизволил не обвинить тебя в том, в чем ты и так не виноват? Тому, что кинул тебе красивую приманку, которую ты проглотил, даже не заметив крючка?

А он был. Я это чувствую.

29 марта, пятница. Вечер

Прошло две недели с того дурацкого вечера. Папа сходил.

Он вернулся с такими глазами, будто ему показали Нарнию. Или формулу вечной жизни. Или и то, и другое одновременно.

– Катюш, ты не представляешь, – сказал он, снимая ботинки.

И понеслось: лаборатория, оборудование. «Таких центрифуг я даже в каталогах не видел». Хроматографы, спектрометры – новейшие, японские. Реактивы – любые, без ограничений. Он просто сказал: заказывайте все, что вам нужно. Бюджет не обсуждается. Ты понимаешь? За три года я привык выпрашивать каждую пробирку, а тут – бюджет не обсуждается».

Он говорил, говорил, говорил – размахивая руками, сбиваясь, перескакивая с одного на другое. Глаза горели. Щеки розовые. Я стояла в коридоре с чашкой чая и смотрела на человека, которого не видела три года.

Мой папа. Живой, настоящий, горящий. Не тот потухший, ссутулившийся мужчина, который каждое утро натягивал на себя костюм и шел в колледж – впихивать органическую химию студентам, которым она нужна примерно так же, как рыбе зонтик. Нет. Этот папа был другим. Тем самым, из детства, который мог полночи не спать, потому что «Катюш, я, кажется, нашел интересную закономерность». Тем, которого мама еще не сломала.

Компания называется «ФармаЛайн». Фармацевтика. Принадлежит некому Орлову. Большой человек, как сказал папа. Очень большой бизнес.

А нанял папу наш старый знакомый. Тот самый черный свитер из ДТП.

Папа сказал, его зовут Владислав Чернов.

И вот что меня зацепило. Папа рассказывал про лабораторию, про оборудование, про перспективы – и все это с восторгом, взахлеб, как ребенок. А когда речь зашла о Чернове – тон сменился.

– Он, кстати, нормальный мужик, – сказал папа. – Серьезный. Все четко, по делу, без воды. Показал лабораторию, объяснил задачи, представил команде. Все за полтора часа. Ни одного лишнего слова.

– А веселый-то какой, – сказала я.

Папа чуть замялся.

– Ну, он не из разговорчивых, да. Но знаешь, Кать, бывают такие люди – им не нужно много говорить. Они входят, и все понятно. Кто главный, что делать, куда двигаться. Он из таких.

– А улыбается он когда-нибудь?

Папа задумался. Реально задумался, на несколько секунд.

– Нет, – сказал он. – Кажется, нет. За все время – ни разу.

И потом добавил, уже тише, как будто сам удивился:

– Странно. Молодой совсем парень, а лицо такое серьезное.

Я промолчала. Но подумала: я это тоже заметила. Там, во дворе, после аварии. Эта хмурость, эти глаза, в которых ничего. Тогда я списала на характер – ну, мало ли, может, он просто такой. Неприятный тип, и все. Но вот папа – человек, который вообще не обращает внимания на такие вещи, который живет в мире формул и молекул – даже он заметил. Значит, это не характер. Это что-то другое.

Я загуглила «ФармаЛайн». Сайт – красивый, глянцевый, с фотографиями улыбающихся людей в белых халатах. «Инновации. Забота. Будущее». Стандартный корпоративный набор слов, за которыми может скрываться что угодно – от реального производства лекарств до чего-нибудь сильно менее благородного.

Загуглила Орлова. Нашла пару статей в местных СМИ: «Меценат», «Благотворитель», «Вклад в развитие региона». Еще что-то про спортивный фонд, поддержку молодых спортсменов, какие-то фотографии с благотворительных вечеров. Фотография самого Орлова – мужчина лет пятидесяти, седые виски, дорогой костюм, улыбка профессионального политика. Из тех улыбок, которые ничего не значат. На нескольких фото рядом с ним женщина с короткой деловой стрижкой, красивая, статная. Подпись: «Елена Орлова, куратор арт-проектов и благотворительного фонда холдинга». Жена, видимо. Детей, как я поняла, нет – нигде ни слова, ни фотографии.

Загуглила Чернова.

И ничего. Ни одного упоминания в интернете. Ни фотографии, ни интервью, ни даже строчки в разделе «Наша команда» на сайте «ФармаЛайн». Я перерыла все – соцсети, новостные порталы, даже списки участников каких-то конференций, которые выдавал гугл по запросу «Владислав Чернов фармацевтика». Пусто. Как будто этого человека не существует.

Человек-призрак в черной одежде и черной машине.

Странно. Папа говорил, что Чернов – сотрудник «ФармаЛайн». Не просто сотрудник – через него идут все процессы в лаборатории. Все задачи, все материалы, вся коммуникация – через него. По сути, он правая рука Орлова на этом проекте. Ключевая фигура. А на сайте компании – ни слова. Ни имени, ни должности, ни даже намека на его существование.

У «ФармаЛайн» есть страница «Руководство» – генеральный директор, финансовый директор, глава отдела разработок, директор по маркетингу. Все с фотографиями, все с биографиями. А Чернова нигде нет.

Человек, который решает все, но которого официально не существует. Человек, который ни разу не улыбнулся за полтора часа. Человек, у которого глаза старше лица.

Ну ведь странно же? Или я параноик?

3 апреля, среда

В тот день я видела Чернова.

Я заходила за папой после работы. Мы договорились вместе сходить в магазин – холодильник пустой, а папа в последнее время забывает про еду. Раньше он за этим следил. Раньше всегда готовил ужин к моему приходу из школы. А теперь прихожу – плита холодная, в раковине утренняя чашка, и записка на столе: «Катюш, задержусь, разогрей себе что-нибудь». Что именно разогреть, пап? Воздух?