Мария Галина – Ведьмачьи легенды (страница 80)

Вечер оказался странно тёплым для стоявших даже в разгар лета холодов. Лес подступал к корчме вплотную, потому, хотя солнце ещё не закатилось, тьма повисала за плечами. И они шли, шагали, скользя между тьмою и светом, — вперёд, вперёд, по лесной дороге, по мокрому от вечерней росы подлеску, по мясистому папоротнику и хрусткому сухостою. Но от теней всё равно было не сбежать.

— А вот насчёт лошадей мы не подумали, — сказал, посапывая, Слон.

— Не подумали, — согласился Стрый.

Арцышев поиграл пальцами:

— До местечка Айн Адан, Танцующий Огонёк, с десяток миль. Ночь пути. А там, на рынке, полагаю, найдутся и лошади, и шорник с упряжью.

— А ещё плётки и кожаные костюмы, — проворчал Слон.

— У вашего друга очень странное чувство юмора, — сказал Ангус, а Слон произнёс внутри отчётливо: «Это не хвост» — и нервно потёр ладони на короткий хохоток Арцышева.

— И где же этот Айн Адан? — Стрый остался совершенно спокоен.

— К северу, держа на Ось Мира.

— Тогда двинули.

И они двинули. Слон всё такой же встопорщенный — Стрый попытался пригладить ему эмофон, но тот пыхнул жаром и яростью, пришлось отступить. А вот от Ангуса расходились волны ледяного спокойствия, почти безразличия, во что Стрый, конечно же, не верил, учитывая обстоятельства, ни на ноготь.

 «Не сократить ли нам?» — спросил немо.

Арцышев кивнул и зашевелил пальцами, будто гонял на виртуальной такте. Определённая соматика визуализировалась уж очень чётко.

А потом Арцышев остановился, напрягся, быстро растёр ладонями лицо и напрягся снова.

— Вот же ж мать, — произнёс потерянно.

И добавил:

— Стрый, кажись, конячка сдохла, а мы — в самую масть вошли.

И сразу же вскинул голову Ангус.

— Милсдари, — произнёс все тем же холодным безразличным тоном. — Сдаётся мне, за нами погоня.

И тогда — на самом пределе восприятия — остальные тоже услышали топот копыт.

Случается так: ты открываешь глаза и понимаешь, что находишься неизвестно где и когда. Ты поднимаешься — ты лежишь в постели, или на куче соломе, или подле прогорающего костра, укрытый попоной, или кожухом, или звериным мехом, — ты осматриваешься и осматриваешь себя. Ты видишь старые шрамы, мозоли на руках, грязные, неровные, ороговевшие ногти или, напротив, ногти ухоженные и чистые. Всякая вещь, на которую ты глядишь, означает нечто с тобою произошедшее — намедни, недавно, когда-то, давным-давно, но, кроме вещей, в памяти твоей сперва нет ничего, словно ты и есть только эти вещи и ничего более. Вещи — это профессия, это положение в обществе, это то место, которое ты занимаешь, и то место, на которое ты можешь претендовать. Ты дотрагиваешься до грубой глиняной посуды, до вытертых ремешков на рукояти меча, до кольчуги с побуревшими кольцами или до бархата плаща. Ты чувствуешь тяжесть и грубость этого мира, его конкретность и угловатость. Его, как тебе кажется, неизбежность. И постепенно контуры этого мира накладываются на тебя, из их пересечения проступает твоя собственная самость, из них являешься в мир ты. В лесу кричит сова, во дворе брешут собаки, кто-то ходит этажом ниже, поскрипывая досками пола, фыркает стреноженная лошадь — и твоё прошлое обрушивается на тебя, словно оно — хищник, а ты — жертва. Оно грубое, словно насильник, и оно же ластится, будто верный пёс. Оно знает тебя, как знала бы тебя старая любовница, оно изысканно и вычурно в своих претензиях на тебя, и оно же просто и конкретно, словно вытертые ремешки на рукояти меча, словно шероховатость глиняной посуды, словно бархат плаща. Оно входит в тебя, заполняет тебя, становится тобою. И только где-то глубоко-глубоко, под спудом этого заполонившего тебя грубого, конкретного прошлого, этих вещёй, этой реальности мира тлеет память о мире другом, под другими небесами. Он, этот мир, не лучше и не хуже, он просто — другой. И теперь, где бы ты ни был, куда бы ни отправлялся, в каких схватках и пирах ни участвовал бы, это чувство — отныне и навсегда — поселяется в тебе, живёт в тебе, движет тобою. Заставляет совершать подвиги и безумия, поскольку — раз за разом — всё кажется, будто она, эта другая жизнь и другие небеса, значат что-то большее, что-то важнейшее, чем конкретная, грубая реальность тебя, проснувшегося в постели, на куче соломы, подле прогорающего костра, укрытого попоной, или кожухом, или звериным мехом. Что там — лучший ты и там — лучший мир. Твой мир.

Потом — однажды, когда-нибудь, если повезёт — ты встречаешь и иных, таких же, идущих по жизни с памятью о другом мире и других небесах. И вас притягивает друг к другу: может — судьба, может — память, может — сны о том небе и о том мире. Ты вдруг начинаешь чувствовать, что чувствуют те люди, предугадывать их поступки и их слова. Ты сумеешь действовать — вы сумеете действовать — как один человек, как пальцы на одной руке. Двое, трое, пятеро — редко когда больше. Порой это может изменить твою жизнь, порой — нет, но когда ты найдёшь их, других людей, ты уже никогда не сможешь оставаться прежним. Никто из вас не сможет оставаться прежним, потому что все вы — станете одним.

Потом — однажды, когда-нибудь — ты уйдёшь: погибнешь в бою, утонешь в море, рухнешь, оступившись, со скал. Или, как бывает, просто уйдёшь, когда тебе надоест просыпаться в постели или на куче соломы, подле прогорающего костра, укрытым попоной, или кожухом, или звериным мехом. Ты уйдёшь, потому что вспомнишь, где находятся другое небо и другой мир.

Ты уйдёшь, а тело твое — цифровая копия — продолжит жить: без цели, без смысла, на сформированном — пока ты был жив и был здесь — скрипте. Вот только оказавшись по ту сторону, вернувшись (уходя — как ты думал), выйдя в другой мир и под другое небо, ты снова начинаешь вспоминать небо и мир — отличные от тех, где ты оказался.

И тогда ты вдруг многое поймёшь о сути реальности.

Бежать по лесу в сим-реальности — зная, что не осталось различий между цифрой и телом, — оказалось делом непривычно изматывающим. Ноги заплетались, а воздух комом вставал в глотке. Всё вокруг сделалось настоящим. Истинным.

Значит, ловушка захлопнулась. Оставалось только дождаться охотника. И при этом — продолжая бежать, поскольку топот копыт за спиною становился всё отчётливей.

Конечно, никакого сюрприза: на том и строился весь замысел, неожиданным оказался разве что выбранный момент. То, что всё так совпало — если, конечно, считать совпадения в симе равными совпадениям в реале. Поскольку с точки зрения сценографии получалось изрядно драматично.

Впрочем, давно замечено, что сценарность сим-реальности порядка на два выше, чем в мире-ноль, в реале.

Стрый споткнулся о корень и полетел головой вперёд, на вытянутые руки, обдирая ладони. И вдруг оказалось, что слева от них топь, справа — заросли терновника, а за спиною — такой бурелом, что и змея не проползёт.

И, как ни странно, это тоже вписывалось в обострённую сценарность сим-мира, где чудом считается, лишь когда подброшенная монета раз за разом будет становиться на ребро, а не когда орёл выпадет двадцать раз кряду.

И вот тут они посыпались. Заметались, словно зайцы в свете фар. Кроме Ангуса эп Эрдилла. Эльф остановился, сбросил под ноги заплечный мешок и опустил плечи, набычившись. Сжимал и разжимал пальцы. Щуплый и нескладный, он тем не менее казался в этот миг настолько угрожающим, что Стрый, Слон и Арцышев перестали дёргаться и бестолково тыкаться в колючие заросли.

Звякнули извлекаемые мечи.

Смешно может получиться, -подумалось мельком Стрыю.

Что у нас вообще осталось? — спросилось внутрь. Совмещёние симов и субъектов, откликнулся Арцышев. Несколько тропок к информ-пакетам. Стоп-ключ. Ну и всякого по мелочи.

Топот копыт близился.

— Ар, влево, Слон — прикрываешь. Без пиротехники, — повернулся Стрый к Ангусу. — Сначала смотрим - кто. Остальное — потом.

Эльф, кажется, скривился, но не ответил ничего. Между пальцами его пульсировала краснота.

А топот стих. Заржал конь. Звякнул металл.

— Эй! — раздалось вдруг из темноты, и кто-то закашлялся — отчаянно, с хрипами и рычанием. — От твою ж мать... Эй, там, слышьте, давайте только легонько. Без рук, огня и железа. Уж больно мне погутарить охота с теми, хто фольтестовых псов в нужник макнул.

Ангус даже не заворчал — зашкворчал нутряно. Тихо, сказал ему немо Стрый — и Ангус пригасил внутреннее пламя. Это оказалось неожиданно и нежданно, но отвлекаться было уже некогда.

Потому что из темноты к ним шагнул — толстопузый и бородатый — барон Кроах ас-Сотер: с руками на поясе, косолапо выворачивая ноги. За спиной его продолжали пофыркивать кони и звенеть железо. Прибыл барон явно не в одиночестве.

Увидел их, четверых, и остановился.

— Ага, — сказал. — Значится, угадал я, хто среди ночи да пешим ходом попёрся по северной дороге. Я тут вот что подумал, милсдари: а не завернуть ли вам ко мне в гости? Два бочонка ривийского вопиют о компании, а вы, ежели верить, что те двое говноедов кричали, компания куда как справная. Что скажете? Да и темерийской мерзоте кукиш под нос лишний раз ткнём!

Стрый даже не стал советоваться с остальными: сюжет завёртывал так, что сказать «нет» было невозможно. Даже и подумать про то, чтобы сказать «нет». Если в волшебной стране события вдруг сплетаются в такие совпадения — волей-неволей приходится заглатывать наживку и отыгрывать сценарий.