Мария Галина – Ведьмачьи легенды (страница 79)

Постоялый двор Густава Эббларда стоял чуть в стороне от идущего на Махакам тракта, но кто нужно — о нём слыхал, и недостатка в постояльцах у Эббларда Три Пятки не было даже под самыми скверными политическими ветрами.

(География сим-мира, сперва смутная и едва угадываемая, делалась всё отчётливей, насыщалась красками и смыслами; только вместо знания об актуальном политическом моменте зияла неприятная пустота, и пустоту эту надлежало заполнить как можно скорее; а постоялый двор для такого — место ничуть не хуже любого другого.)

Двое зажиточных селян покосились на их четвёрку, усевшуюся на свободные места за длинным столом, приставленным торцом к прокопчённой стене, потом встали и отошли вперевалку, унося по кружке пива и глубокую плошку остро пахнущего рыбного хлёбова.

Из-за дерюги, занавешивавшей проём в кухню, выскочил сам Густав Три Пятки, принеся кисло-острый запах мясной подливы — такой густой, что заломило скулы, рот наполнился слюной, а Слон рыкнул в лучших традициях гуляющей ганзы:

— Тащи-ка, хозяин, чего пожрать — да поживее. Пива, капусты тащи, гуляш, что там ещё у тебя есть?

— Свинину на шпикачках с тмином, — добавил Ангус, упёршись в доски запястьями и держа ладони на весу. На хозяина он, сволочь высокомерная, даже не взглянул.

Как бы нам в пиво не наплевали, подумалось Стрыю с лёгким беспокойством.

(Это тоже был симптом погружения: знакомые вещи здесь, в симе, вещи повседневные и привычные делались предельно отчётливы, становились важными и правдивыми, в их нереальности не убеждали ни знание, ни многолетний опыт; они просто существовали — и ничего с этим было не поделать.)

Разговоры меж тем докатывались, сливаясь в ровный гул, расчерченный, как молниями, стаккато повышенных тонов:

— ...та брешешь!

— ...грю, милсдарь лекарь, жжёть, грю, — мочи нету. А он грит, а не надоть, грит, тыкать корешком в кого ни попадя.

— ...морда — во, в дверь не пролазит, руки — что окорока, да окорок теми окороками ещё и сжимает, и чавкает, и грызёт, что твой гуль на погосте.

— ...нет такого закона, чтобы честного трудягу с земли гнать батогами! А он — что мне закон, ежели-де я могу любого в бараний рог согнуть. Ну и натравил на нас своих гридней.

— ...и что вы, темерийцы, сделаете, коли Подменыш и за вас возьмётся?

Ну вот, с некоторым удовлетворением подумалось им, похоже, как раз то, что нужно. Арцышев повёл руками, и разговор о темерийцах и Подменыше сделался слышен каждому из их четвёрки (Ангус хмыкнул над своей свининой на шпикачках, но не сказал ничего).

 Говорили трое: двое темерийцев и коротконогий, пузатый, широкоплечий местный, похожий на краснолюда- переростка. Бородища его воинственно торчала вперёд, а голос перекатывался так, что раз за разом заглушал кабацкую песню, гремевшую от стола гуртовщиков у самых дверей. Темерийцы были — постарше и помоложе, схожие друг с другом, словно орен, обрезанный одной и той же рукою, только рука эта, похоже, единожды дрогнула — через щёку младшего, оттягивая вниз веко и уголок рта, бугрился кривой шрам.

Одежда на этой двоице была с серебряным шитьём, но не новая. Мягкий проблеск кольчужных колец под кафтанами. Благородные, судя по всему.

— ...и мы могли бы обещать, что девочка получит всё необходимое.

— При дворе-то Фольтеста? Ха!

— Господин барон, — было заметно, что эти двое едва сдерживаются. — Мы пришли, потому что до нас дошёл слух о вас и о вашей... воспитаннице. Не мне вам рассказывать о том, что происходит в Темерии. Проблемы у купцов. Проблемы у ремесленников. Погоды становятся всё холоднее, а урожаи всё меньше. Чёрная смерть едва-едва ушла из наших стран, и неизвестно, не вернётся ли снова. Люди не желают заселять покинутые деревни — до сих пор. Приток дешёвых товаров из Нильфгаарда без малого уничтожил ремёсла, а потом нильфы и сами втянулись в гражданскую войну. А теперь ещё и эти замки...

— А хто ж виноватый? Может, Мэва с Демавендом?

— Может, и они, — голос старшего был преисполнен жара. Младший темериец выглядел куда сдержанней. — Может, и они. Потому что нечего было Демавенду привечать «белок».

— Ну, кому «белки», а кому — состоятельные подданные и кусок хлеба. Вы хоть знаете, сколько король получает мыта с торговли с Дол Блатанном? А вот мы здесь, в Соддене, знаем. Потому что мыто это — с наших денег и с нашего пота и крови.

— Нечеловеческим отродьям не место в землях свободных людей. Сохранять эльфийское королевство было непростительной ошибкой.

Бородатый шумно высморкался под ноги темерийцам.

— Вот просто интересно, — сказал в пространство между теми двумя, — а коли б ваш Фольтест таки сумел удержать краснолюдский Махакам у себя под пятою, то что б вы пели нынче, ась? Эльфье королевство им, вишь, не по душе.

— Если бы тогда, двадцать лет назад, Север прислушался к голосу разума...

— Это как когда? Как тогда, когда Подменыш с новиградскими святошами решил поджарить чародеек и начал с той, хто стояла здесь, на Содденском Холме, на Холме Магов? С той, хто спасла Север от нильфов в Битве за Содден? Или чуть раньше, когда чародеек из Темерии гнал ваш Фольтест?

— Чародейки — проклятущие отродья, — набычившись, вёл старший темериец.

— А что ж вы ко мне пришли тогда с предложением своим, ась? И что ж просите меня о том, о чём просите? Да и не подданным Фольтеста говорить об отродьях: сам-то он, королёк ваш, бают, со сеструхой выблядка сострогал. Так может, стоило б начать с собственной семейки? Или он теперь и дочурку свою объезжает, как раньше мамашу ейную, его высокородное трахарьное величество?

Оба темерийца вскочили на ноги, хватаясь за мечи:

— Как ты назвал Его Величество?! — младший, наконец подавший голос, говорил, словно заржавленным ножом по камню царапал.

Толстопузый подвигал бородой:

— Это он у вас там, в Темерии, «величество», а мы кровью своей и отцов своих выстрадали право называть любую жопу — жопой! И ручки с цацек своих уберите, вы-то здесь сами-четвёртые, а со мной — десяток моих будет. Да и сам барон Кроах ас-Сотер, я сиречь, сумел бы, пожалуй, нашинковать обоих вас, милсдари, не вынимая пальца из ноздри. В общем, хрен вам, а не девчонку. Хорошо б вышвырнуть вас, да уж ладненько, так и быть, посидите здеся, погрызите каплунов в меду — за мой грошик.

Сказав так, пузан с самым оскорбительным видом бросил на стол золотую крону да и отошёл прочь.

Темерийцы так и остались стоять, вращая глазами: младший покраснел так, что, пожалуй, впору было звать лекаря — отворять кровь. А потом старший заметил Ангуса эп Эрдилла.

Заметил и шагнул в их сторону, выпятив челюсть.

— Что ж, милсдари, — сказал Ангус, не отрывая, казалось, взгляда от своей миски со свининой, — кажется, вам представится возможность показать, чего нынче стоят человечьи бойцы.

— Эй, хозяин, сколько мы должны за стол и посуду? — позвал Стрый Густава Эббларда, посасывая оцарапанную ладонь: младший оказался достаточно проворен, чтобы успеть выхватить кинжал — но недостаточно, чтобы воспользоваться им с толком.

— Позвольте, милсдари, заплатить мне. — Ангус говорил медленно, проталкивая слова сквозь всё ещё перехваченное горячим бешенством горло. Плащ его был в соломе и грязи, а на треснувшей столешнице, там, куда он ткнулся ладонью, когда Слон ударил его под колени, выбивая из заклинательного транса, остался выжженный отпечаток.

Густав Три Пятки осмотрелся взглядом столь философическим, что впору б в Королевском Совете заседать.

— Отчего-то думается мне, вашести, что после того, что вы здеся устроили, деньги ваши мне могут и не понадобиться. Вы хоть знаете, кого вы макнули в нужник?

Слон, едва вернувшись со двора и теперь брезгливо отряхивая ладони, пожал плечами.

— Говнюков темерийских, — сказал меланхолично.

В зале кто-то нервно гоготнул — и тут же снова затих. Народец и вообще среагировал на драку странно: ни криков, ни советов; словно выключили — мгновенно — звук и забыли после включить.

И это было странно, поскольку темерийцев — здесь, в Соддене, и сейчас, через двадцать лет после Большой Войны, — любить не мог никто.

(«Темерия», «Содден», «Дол Блатанн» — названия заняли отведённое им место, перестали быть просто набором знаков. За ними проявился смысл, трагедии и успехи. Проявились люди. И проявилась история — медленные ритмы климатических изменений, холода, приходящие слишком рано и слишком надолго, изгибы и вывихи отношений людей и Старших Народов, страны — воплощения своих государей, и самодержцы — воплощения глубинных инстинктов сим-игроков. Всё это соединялось в странных пропорциях в их головах, становилось из смеси сплавом, плавя одновременно и их самих, превращая из игроков в Игрока, верша ту высшую алхимию духа, ради которой и вылепляли сим-реальности.)

Стрый обводил взглядом их, сидящих здесь: лесорубы, гуртовщики, несколько наёмников, аэдирнский купец — из тех, что приторговывает мелочишкой и не лезет под ноги большим людям. Ни одного представителя Старшего Народа, понял он вдруг. Только люди.

Их четвёрка — купно с Ангусом — бросалась в глаза, как прыщ на лбу.

Что-то такое пришло в голову и Арцышеву. Смотрел он в сторону, но Стрый отчётливо услышал: уходим!

 — Уходить бы вам нужно, вашести, — эхом откликнулся кабатчик.

Стрый кивнул. Ангус же положил на край стола две золотые кроны — хозяин как раз сметал тряпкой черепки и остатки пищи, — монеты исчезли как по волшебству.