Мария Галина – Ведьмачьи легенды (страница 77)
Наверху у люка стояли все мои парни. И Люцина с Ежи. Стояли и смотрели на нас.
Пан Анджей закурил сигарету, Лёшка тут же попросил и для себя. Переводчик угостил всех.
— Их убили? — спросила Люцина.
— Да, — сказал я, — а что?
Люцина не ответила. Я хотел сказать что-то обидное, спросить, не хотела ли она сама это сделать, но посмотрел на её побледневшее лицо и промолчал.
— Это наша земля, — сказала Люцина. — И мы с нее не уйдем... Никогда...
— Это их земля, — сказал пан Анджей. — Они не из-за Ворот, они отсюда. И твари, которые живут там, — они тоже наши, просто здесь их уничтожили. А там они выжили... И монстры, и чудовища...
Он докурил сигарету, достал другую, прикурил от окурка.
— Они поначалу даже обрадовались, когда открылись Ворота. Думали, смогут там от людей спрятаться, выжить... — пан Анджей глубоко затянулся. — Они и выжили, только... Оказалось, что там их женщины рожать не могут. Ни забеременеть, ни рожать... Только здесь.
— Что? — тихо спросила Люцина.
— Они потому сюда и рвутся. Потому детей похищают... Они выжить хотят. Живут они долго, очень долго, а вот дети... Они и здесь-то редко рожали, а так... Они с прежними хозяевами договорились, что их молодым парам здесь разрешат некоторое время жить, пока ребёнок не родится. За это им служили. И поэтому воевали здесь даже тогда, когда немцы ушли... А потом... Они молчали об этом, понимая, что иначе их будут шантажировать. Вы нам — это, а мы вам — возможность иметь детей...
— Это неправда, — сказала Люцина.
— К сожалению, — сказал пан Анджей. — Я говорил этим... что переговоры — глупость. Переговоры — ловушка. Лесные хотят стравить русских и поляков, чтобы как минимум отомстить. Но мне никто не верил. Если мы договоримся с Лесными, то русские просто отойдут в сторону, ясное дело... Это так просто — отойти в сторону. Особенно если отойти должен не ты, а твой сосед.
— Все здесь... — Стефан подошёл к нам, вздохнул.
У него за спиной маячил автоматчик, так что — ничего ещё не кончилось. Может, они о чём-то договорились с товарищами из руководства? И нас выведут из дому и...
— Знаете, товарищ сержант, а вам повезло... — сказал Стефан. — Вас решили отпустить. Чтобы вы своим рассказали о том, что произошло. Дьявольский Край останется у них, у ваших. Наши власти к Воротам не полезут... Ну, пока советские будут тут, разумеется. А потом... Мы найдём, что с этим богатством делать. Может, себе оставим, может...
Напрасно Стефан пытался выглядеть весёлым и уверенным в себе. Руки у него тряслись, это точно. И губы. Он, конечно, за детей и жену мстил, свою землю родную защищал, но ведь он не палач. Точно — не палач, я по глазам видел.
— Чаю на дорожку никто не хочет? — спросил Стефан. Мы хотели поскорее убраться отсюда.
— Напрасно вы так торопитесь, всё равно ещё несколько часов придётся либо ждать, либо идти пешком вдоль дороги.
— Баррикада? — спросил я.
— Нет уже баррикады. Но дорога занята. Мне позвонили парни — советские товарищи, оказывается, чутко держали руку на пульсе у польских братьев.
Когда открылась дверь на двор, я услышал глухой низкий рёв. Я поначалу даже испугался, что это какой-нибудь дракон, которого пригнали Лесные, чтобы отомстить. Но потом сообразил, что это ревут двигатели. Много мощных двигателей.
Мы забрали свои лопаты и пошли на рёв. С нами пошёл Стефан. Шёл молча, держа руки в карманах куртки. Дождь закончился, только с веток капало. Тучи, правда, всё ещё висели над самыми верхушками деревьев.
По дороге шла советская военная техника.
Танки и боевые машины пехоты. «Шилки» настороженно пялились своими автоматическими пушками в небо, высматривая, наверное, драконов
Один за другим над самыми головами пронеслись «крокодилы» — четыре штуки.
Интересно, подумал я, а что сказали ребятам, сидящим в машинах, куда они идут и с чем им там придётся иметь дело? Им всё так же будут читать политинформации, рассказывать о прогрессивной роли Советского Союза или скажут, что мир всё-таки гораздо сложнее, чем следует из учебников? Предупредят о «призраках» и о том, что оружие Лесных смазано медленной смертью?
— Извини, сержант, — прокричал Стефан, наклоняясь к самому моему уху. — Теперь вашим парням придётся умирать в Дьявольском Краю...
— Ага, — сказал я. — А потом — вашим. Мы ведь когда-нибудь уйдём, сами ведь говорили. Из Польши уйдём, из Афганистана — тоже уйдём. А вы — придёте после нас. Для вас тоже придумают что-то красивое и возвышенное.
Я говорил уверенно — на меня словно озарение нашло, словно я и в самом деле видел будущее. Такое со мной иногда бывает.
— А ты как объяснишь деду, что можно было ничего этого не затевать? — спросил я со злостью. — Нужно было просто подождать, и Лесные ненавидели бы только нас? Или мы вывозили бы их на курорт для размножения. А сын старика, Болеслав, да? Он бы остался жив. Сколько ему ещё дней мучиться?
— Отмучился, — тихо сказал Стефан, так тихо, что я прочитал это слово только по его губам.
Не прощаясь, мы ушли. Через несколько километров нас остановил патруль. Потом отвезли прямо в штаб Северной группы войск. Долго там расспрашивали. Мы ничего не скрывали.
Собственно, рассказывал я, ребята ничего толком не видели, а если видели, то не поняли.
Вот, в общем-то, и вся история. Я до сих пор не знаю, что потом произошло в замке Рубежа, как там всё обернулось у наших ребят, ушедших в Дьявольский Край. Мне не удалось найти никого, кто там служил. Что это значит?
Никто не вернулся? Или никто не хочет рассказывать, что именно там видел? Может быть. Я, в конце концов, тоже ведь не болтаю о том, что видел живого дракона и своей рукой убил «живую тень»? Даже с сослуживцами мы об этом не говорим.
Однажды я разговаривал с парнем, служившим в Афганистане. Он упомянул легенду о змее, которая спасла солдата, и сказал, что там ещё и не такое бывало. Я попытался его разговорить, но он словно спохватился и дальше говорил только о засадах, душманах и о своей ране. А я не настаивал.
Прошло уже тридцать лет.
Мне иногда становится страшно от мысли об этой глыбе времени. Я так и не решился съездить в те места, где служил. Была возможность, а я не поехал. Наверное, испугался.
Сейчас я твёрдо знаю, что человеческая жизнь состоит из знания, веры и надежды.
Вначале человек знает, что всё будет хорошо.
Потом — верит, что всё ещё наладится.
А потом — надеется, что его дети будут жить лучше и правильнее, чем он.
Вот и я надеюсь, что Мехтиеву не пришлось перестреливаться с Багдасаряном, когда рушился Союз и Армения делила с Азербайджаном земли. Я надеюсь, что Лёшка не умер от цирроза печени, и надеюсь, что его сын не воевал в Чечне. Я очень надеюсь, что моим внукам не придётся драться с внуками Галимова за Крым, а дети Люцины и Ежи не попали и не попадут в Афганистан.
Я не знаю, не верю.
Мне осталась только надежда.
Игры всерьёз
Сергей Легеза
— Хоп! — сказал Арцышев, и стало так.
Володька, впрочем, качал в сомненье головою: мол, так-то и мы можем. Мол, учёны.
Володьке светил вскорости сим-чин мага, и от фокусов с цифрой он не торчал. Вот от фейерверка, пусть даже простенького, крышу ему сносило, как домик девочки Элли — прочь из Канзаса.
Володьку они получили по протекции Трояна: как боевую единицу широкого профиля. Вообще от Трояна им всем — каждому! — досталось столько, что впору было подозревать ловушку и заговор. А специалистом по заговорам, как ни крути, был тот же Арцышев, так что все его нынешние фокусы и финты вполне могли оказаться проверкой. Или передачей информации. Ну, или, с тем же успехом, банальным пробросом.
Впрочем, в сложившихся обстоятельствах никакой роли это не играло — если всё, о чём рассказал тот же Троян, было правдой.
— Слушайте! — сказал Слон. — Да слушайте же! Это как же: раз! — и нас четверо? Вот так просто, по щелчку, — он и вправду прищёлкнул пальцами
Арцышев чуть изменил последовательность каналов, развёл руки: из-под ладоней пыхнуло холодным светом. Его раздражение отчётливо дисгармонировало со щенячьим восторгом Слона.
— О! — сказал Стрый. — Не забыть бы теперь маме позвонить, порадовать.
Арцышев тихонечко заржал. Слон поглядел — на них обоих — с обидой.
Между тем по сторонам тянулись домики окраин: приплюснутые и серые. Козыч и вообще-то был городком — так себе, одно название. Такой... и слова не подберёшь сразу. Окаменелость прежних эпох в оправе стекла и металла. Копролит. Стрый помнил, как они неторопливо ехали через центр: Слон раз за разом гукал полурастерянно-полувосторженно, прилипая к окну, а пальцы подёргивались на сэлф-контактах — старина Слон всерьёз отрабатывал свой хлеб, отыгрывая грошовое их прикрытие: ну, словно хоть кто-то мог поверить в инфантерию от журналистики, стряпающую репортаж о симе на «тёплой точке», в границах местности. Он вообще очень серьёзно относился ко всему, что приходилось работать здесь и сейчас — нет, мол, ничего правдивей обмана. Фишка с репортажем была только частным случаем.
Его и прозвали-то именно за эту серьёзность и основательность.
Попадающиеся по дороге жители внимания на них не обращали: конечно, где-то среди них должен был сидеть визор «щита» — да не один! — но пытаться его отыскать казалось задачей никчемушной: план-то и состоял в нарочитой открытости входа. Бросить булыжник в пруд и глядеть, как станут расходиться волны.